В доме Ингмара Ингмарссона готовятся встретить Рождество, все весело работают, и только одна девушка грустит - она плетет веники для баньки, но у нее не хватает вицы, и тогда старик Ингмар, узнав о такой беде, решает помочь и собрать молодых березовых побегов, чтобы из них наплести вицы, его сыновья и работники заняты делом, некому поручить собрать прутиков для вицы, и он, таясь ото всех, направляется под темнеющим небом в лес, Ингмару Ингмарссону не страшно заблудиться, он знает этот лес вдоль и поперек, при нем рубили могучие стволы и вырастали новые деревья, но ветер собрал снежные тучи и в снежном вихре закружил старика, да так, что в темноте он и не знал, в какой стороне его дом, где его жена, сыновья и дочери, но это канун Рождества, время, когда землю охраняет заповедь о мире и покое: на земле мир, в человеках благоволение!
✅Приветствую, дорогой слушатель! Меня зовут Тарас. Канал посвящён литературе.
Все материалы опубликованы в образовательных целях. All materials are published for educational purposes.
✅ Прошу вас во время общения поддерживать уважительную и дружелюбную атмосферу. Мы собираемся здесь, чтобы приятно и с пользой провести время. ✅ Буду рад узнать ваше мнение и впечатления относительно того или иного произведения. ✅ Старайтесь в комментариях не раскрывать сюжет произведения, в противном случае предупреждайте других об этом в начале комментария. ✅ Предлагайте произведения, которые вам хотелось бы услышать в моём исполнении. Я в данный момент берусь за небольшие по объёму книги - рассказы, новеллы. В будущем хочу озвучивать повести и романы.
Сельма Лагер-Лёв, «Божий мир». Переводчик Инна Стеблова.
Дело было на старинном крестьянском дворе,
и был тогда сочельник с хмурым небом, которое обещало снегопад,
и пронизывающим северным ветром.
И было это уже под вечер, когда все спешат поскорей окончить работу,
чтобы пойти и попариться в баньке.
Баня уже топилась, да так жарко, что из трубы вырывался огонь,
и на заснеженные крыши служебных пристроек снопами сыпались
с разносимой ветром искры и хлопья чёрной сажи.
Когда труба над баней начинала извергать языки пламени,
и зарево огненным столпом вставало над старым хутором,
люди, увидев этот знак, понимали, что до Рождества осталось совсем немного.
Девчонка, которая с тряпкой ползала по крыльцу, принялась напевать песенку,
хотя вода у неё в лоханке на глазах покрывалась ледяной коркой.
Двое парней, которые под навесом кололи дрова,
начали раскалывать в один присест по два полена,
и так весело размахивали топорами, словно работа была для них игрой.
Из клети вышла старушка с целой стопой круглых караваев сусленого хлеба.
Она медленно прошла через двор к большому красному дому, где жила семья,
осторожно вступила в горницу и сложила хлеба на скамью.
Затем она постелила на стол скатерть и уложила хлеба горками,
снизу большой каравай, сверху другой поменьше.
Старушка была некрасивая женщина примечательной наружности,
волосы у неё были с ржаной, тяжёлые, сонно опущенные веки.
Рот и подбородок отличались напряжённо-жёсткой складкой,
как будто у неё были короткие жилы на шее.
Но дело было в сочельник,
и всё существо старой женщины дышало таким радостным умиротворением,
что её некрасивость стала совсем незаметна.
И всё же был на хуторе человек, который не чувствовал радости.
Это была девушка, которую заставили вязать для бани берёзовые веники.
Она сидела на виду возле кухонной печи,
на полу был навален большой ворох берёзовых веток,
а вицы, чтобы связать готовый пучок, не было.
Примечание.
Вица — верёвка, свитая из распаренных деревянных прутиков.
Конец примечания.
Через низкие продолговатые окна в комнату падали отблески зарева,
стоявшего над банной трубой.
Его свет плясал на полу и золотил берёзовые ветки.
Чем сильнее разгоралось пламя, тем тошнее становилось у девушки на душе.
Она знала, что веники развалятся от первого прикосновения,
и после такого срама ходить ей по смешущим, по крайней мере, до следующего Рождества,
когда над баней опять заполыхает яркое пламя.
И вот посреди её горестных размышлений дверь отворилась,
и вошёл человек, которого она как раз больше всех и боялась.
Это был сам хозяин, Ингмар Ингмарсон.
Как видно, он только что наведался в баню посмотреть, хорошо ли там печь натопили.
А теперь и сюда заглянул, проверить, хороши ли будут веники.
Ингмар Ингмарсон — старый дед.
Вот он и любит, чтобы всё было по старинке.
Поэтому с тех пор, как люди забросили париться в бане и хлистать себя вениками,
он тем более следит, чтобы у него на хуторе не забывали этого обычая
и чтобы всё делалось правильно, как в стали.
Одет был Ингмар Ингмарсон в старые овчины тулупы и кожаные штаны, на ногах грубые башмаки.
Сейчас он был грязен и не брит, и вошёл так тихо и незаметно,
что его по всему можно было принять за нищего.
Чертами лица и некрасивостью он был похож на жену,
впрочем, между ними и было родство.
А девчонка, сколько себя помнила, всегда привыкла относиться
с почтительным трепетом к людям с такой наружностью.
Принадлежность к роду Ингмарсонов значила очень много.
Их род с незапамятных времён почитался за самые знатные во всей округе.
А уж быть самим Ингмаром Ингмарсоном означало стоять на такой вершине почёта,
выше которой не может достичь ни один человек.
Это значило быть самым богатым, самым умным и самым могущественным человеком во всём приходе.
Ингмар Ингмарсон подошёл к девушке, нагнулся за готовым веником,
поднял его и взмахнул в воздухе.
Ветки так и полетели в разные стороны.
Одна шлёпнулась на рождественский стол, другая на кровать с балдахином.
«Эй, девка!» — засмеялся дед Ингмар.
«Неужели, думая, что у Ингмарсонов парятся такими вениками,
или ты от страха решила поберечь свою нежную кожу,
видя, что ей от хозяина не слишком попадёт?»
Девушка осмелела и ответила, что навязала бы крепких веников, если бы ей дали вицы.
«Вязать-то, мол, нечем».
«Что ж, придётся, видно, найти тебе вицы», — сказал тогда старый Ингмар,
миролюбиво расположенный на рождественский лад.
Он вышел из горницы, переступил через поломойку
и остановился на каменной приступке, высматривая, кого бы послать.
Работники ещё не кончили колоть дрова для печки.
Сын шёл от авина, неся охапку соломы.
Зятья перетаскивали телеги под открытый навес,
чтобы рождественский день они встретили на свету.
Все были заняты по хозяйству, и послаться было некого.
Тогда старик, чтобы никого не оторвать от дела, решил пойти сам.
Он наискось перешёл через двор, как будто направлялся к хлеву,
осмотрелся по сторонам и, убедившись, что никто его не заметил,
свернул за угол скотного двора,
позади которого начиналась тропинка, ведущая к лесу.
Старик не стал никому говорить, куда идёт,
чтобы сын или зятья не вздумали его держать.
Старый любит жить своим умом.
Миновав небольшой ельник, он прошёл через поле
и очутился на околице в берёзовой роще.
Тут он свернул с протарённой дороги и пошёл по снежной целине,
чтобы поискать годовалых побегов берёзовой поросли.
В это время ветер, наконец, довершил дело,
над которым трудился с самого утра.
Он вытряс снег из тучи и помчался на лес,
волоча за собой длинный хвост падающих снежинок.
Ингмар Ингмарсон только успел наклониться и срезать берёзовый побег,
как вдруг налетел ветер и обрушился на него всей тяжестью своей поклажи.
Только он выпрямился, как ветер ударил ему в грудь
и метнул в лицо целую охапку снежных хлопьев.
Снег залепил старику глаза, а ветер завился вокруг и завертел его.
На самом деле, вся беда Ингмара Ингмарсона была в том, что он был уже старенький.
В молодые годы у него от ветра голова бы не закружилась.
А сейчас всё помытилось у него перед глазами,
как будто он ради праздника покружился в польке.
И вот вместо того, чтобы возвращаться домой, он побрёл совсем в другую сторону.
Ему надо было спуститься по уклону, чтобы выйти в поле.
А он прямиком пошагал вверх, где начинались сплошные еловые леса.
Сумерки быстро сгущались, и на опушке среди мелколесия завывала вьюга и мела метель.
Старик видел, что вокруг стоят ёлки, но не понял, что идёт не туда,
потому что по другую сторону берёзовая роща напротив хутора тоже был ельничат.
Когда он ещё дальше углубился в лес, вокруг стало тихо.
Буря сюда не долетала, и он увидел себя среди высоких деревьев с могучими стволами.
Тут уж он понял, что заблудился, и решил повернуть назад.
Самая мысль о том, что он сбился с дороги, привела его в волнение и замешательство.
Очутившись в нехоженном лесу, он совсем запутался и уже не знал, куда ему податься.
Сначала он пошёл в одну сторону, потом повернул в другую.
Наконец он додумался, что надо вернуться назад по собственному следу.
Но тут стало так темно, что следов нельзя было разглядеть.
А деревья вокруг попадались всё выше и выше.
И тут он понял, что в какую бы сторону он ни шёл, он всякий раз только ещё дальше уходил от опушки.
Что за морока такая?
Пожалуй, так можно проплутать до ночи. Чего доброго ещё и в баню опоздаешь.
Прямо на вождение какое-то.
Он перевернул задом наперёд шапку и перевязал иначе узел ночелочной подвязки.
Но в голове всё равно ничего не прояснилось.
И вот уже настал полный мрак, и старик подумал, что, пожалуй, придётся таки ему ночевать в лесу.
Он привалился к еловому стволу и решил постоять, чтобы навести порядок в мыслях.
Этот лес был ему хорошо знаком.
Он исходил его вдоль и поперёк, так что знал в нём каждое дерево.
Мальчишкой он тут пас овец, ставил селки на птиц, в молодые годы поработал лесорубом.
Он видел деревья поваленными и видел, как новая поросль покрывала вырубку.
Постояв немного, он вроде бы разобрался, куда его занесло, и куда надо идти, чтобы выбраться.
Однако он всё шёл и шёл, и только глубже забредал в дремучий лес.
Один раз он ощутил под ногами твёрдую и ровную почву и догадался, что вышел таки на дорогу.
Он старался идти по ней, зная, что дорога куда-нибудь выведет.
Но дорога выбежала на поляну, где гуляла метель, и там потерялась.
Старик опять оказался среди сугробов и снежных заносов.
Тут уже он окончательно упал духом и почувствовал себя пропащим человеком,
которому выпала злая доля погибнуть в дебрях дикого леса.
Брести по глубокому снегу было трудно.
Старик начал уставать и всё чаще присаживался на камушек отдохнуть.
Но стоило только присесть, как его начинал смаривать сон.
А он знал, что спать нельзя, во сне неминуемо замерзнешь.
Он и старался всё время идти, в этом было единственное спасение.
Но во время ходьбы его разбирала неодолимая охота снова сесть и посидеть.
Ему так хотелось отдохнуть, что, казалось, и жизни за это не жалко.
Просто сидеть и не двигаться было такое удовольствие,
что мысль о смерти его больше не пугала.
Ему стало даже приятно, когда он представил себе длинный рассказ о своей жизни,
который будет звучать над его гробом.
Он вспомнил прекрасную речь, которую пропст сказал над гробом его отца.
Примечание.
Пропст — старший пастор в определенном географическом регионе, подчиненный епископу.
Конец примечания.
Вот о нем, наверное, тоже будет сказано немало хорошего.
Скажут, что он был хозяином старейшего хутора в округе.
Скажут о том, какая это честь — быть отпрыском старинного рода.
И скажут, конечно, о долге и ответственности.
Верно, верно.
Главное — отвечать за свои поступки.
Это он всегда хорошо помнил.
Уж коли ты ингмарсон, то держись до последнего.
Ингмарсоны никогда не сдаются.
И тут он точно встряхнулся, когда его осенила мысль,
что для него будет совсем непочетно, если его найдут замерзшим в лесу.
Такого рассказа он совсем не хочет для своей надгробной речи.
И тогда он опять встал и побрел дальше.
На этот раз он засиделся так долго,
что при первом движении с его плеч свалился целый сугроб снега.
А немного спустя он уже опять сидел и грезил.
На этот раз мысль о смерти показалась ему еще заманчивее.
Он представил весь обряд похорон до конца
со всеми почестями, которые будут оказаны его мертвому телу.
Он увидел стол для поминок, накрытый наверху в праздничном зале.
Пробста с женой на почетных местах, судью с пышным жабоном в палой груди,
майоршу, нарядившуюся ради торжества в черное-шелковое платье с толстой золотой цепью,
перевитой на шеи в несколько рядов.
Он увидел зал в белом убранстве,
окна, завешанные белыми простынями,
мебель в белых чехлах
и дорогу, усыпанную еловыми ветками от дома до самой церкви.
В доме две недели подряд парили, жарили, варили и пекли.
Одних дров ушло двадцать сожений.
А вот и гроб стоит на возвышении.
В комнате пахнет дымком.
Печку-то здесь давно не топили.
Над гробом пение, пока его закрывают.
А крышка-то вся в украшениях из накладного серебра.
Гостей на дворе видимо-невидимо.
Вся округа зашевелилась. А как же?
Надо снеть, в дорогу собрать, гостинцев наготовить.
Но вот почищены от пыли шляпы, чтобы идти в церковь.
А водки, почитай, что совсем не осталось.
Весь осенний запас ушел на поминки.
Все дороги кишат людьми.
Народу, народу-то высыпало, как на ярмарку.
И снова старик вздрогнул и очнулся.
На поминках он услышал о себе такой разговор.
— Как же это он так оплошал, что замерз до смерти? — спросил судья.
— Из какой стати его вдруг в лес занесло?
А капитан ему ответил, что, мол, старик, как видно, перебрал в честь Рождества пиво и водочки.
Это и разбудило старого.
Ингмарсыны люди трезвые.
Нельзя, чтобы о нем говорили, будто он свой последний час встретил в охмелю.
И старик встал и пошел.
Но уж он так устал, что еле держался на ногах.
Он зашел довольно-таки далеко вверх по склону.
Это он заметил по каменистой почве под ногами и потому, что на пути стали попадаться большие утесы, которых не было у подножия.
Один раз его нога застряла в челе между камнями, да так крепко, что он ее на силу вытащил.
Временами он останавливался и стонал, конец был уже недалек.
Неожиданно он споткнулся и упал на кучу сухого валежника.
Падение было мягким.
Старик обнаружил, что лежит на сухих ветках, засыпанных снегом, и не захотел больше вставать.
У него было единственное желание — уснуть.
Он приподнял спутанные ветки и заполз в нору, как под шубу.
Но, очутившись внутри, он вдруг почувствовал, что там уже есть другой жилец, кто-то мягкий и теплый.
«Наверно, тут спит медведь», — подумал старик.
Он почувствовал, как зверь зашевелился и, принюхиваясь, повел головой, но старик остался лежать.
Ему было все равно.
Пускай его заест медведь, он больше не в силах сделать ни шагу, тем более спасаться бегством.
Но медведь, видимо, решил не трогать соседа, который пришел под его кровлю искать приюта от непогоды.
Он даже отодвинулся в самую глубину берлоги, как будто нарочно потеснившись для гостя.
И мгновенно уснул, потому что старик услышал глубокое ровное дыхание зверя.
Тем временем на старом хуторе ингмарсонов всем было не до рождественских радостей.
Весь вечер прошел в поисках ингмара ингмарсона.
Сперва обыскали весь дом и надворные службы, облазили все закоулки от чердака до подвала.
Потом отправились спрашивать по соседским дворам, не приходил ли к ним ингмар ингмарсон.
Не найдя старика поблизости, сыновья и зятья отправились искать дальше по огородам и полям.
Пригодились и факелы, заранее приготовленные для поездки к рождественской заутрине.
Их зажгли и пустились в разные стороны по завьюженным тропинкам.
Но метель давно занесла всякий след, а ветер заглушал и относил в сторону зовущие голоса.
Поиски продолжались долго за полночь.
Наконец все поняли, что надо дождаться света, иначе мало надежды отыскать пропавшего.
Чуть рассвело, весь хутор ингмарсонов снова был на ногах, и мужчины собрались на дворе, чтобы отправиться в лес.
Но когда они уже готовы были тронуться, из дома вышла старая хозяйка и позвала всех в горницу.
Она усадила их по скамейкам, сама села за праздничный стол, на котором лежала раскрытая Библия, и начала читать.
Поразмыслив, она по своему скромному разумению выбрала как самое подходящее рассказ о страннике, который на пути из Иерусалима в Иерихон попал с разбойником.
Медленно и нараспев она читала о бедствующем путнике, которому оказал помощь милосердный самаритянин.
Сыновья и зятья, дочери и внучки сидели по лавкам и слушали.
Все были похожи на нее и друг на друга, ибо все они были из древнего рода ингмарсонов.
У всех были рыжие волосы, покрытые веснушками лица и голубые глаза с белисоватыми ресницами.
Каждое лицо чем-нибудь отличалось от остальных, но у всех была суровая складка рта, сонливое выражение глаз и неповоротливые движения, как будто им всегда трудно развернуться.
Но про каждого можно было по его виду сказать, что он принадлежит к самому знатному роду в округе.
Каждый из них сознавал, что они не чета остальным.
Во время чтения и среди женской, и среди мужской половины рода ингмарсонов слышались глубокие вздохи.
Каждый задавал себе вопрос, довелось ли их старику встретить на пути доброго самаритянина, который помог бы ему в нужде.
Ибо если с кем-то из рода ингмарсонов случалась непоправимая беда, каждый из них переживал ее как душевную утрату.
Старушка все читала и читала, и дошла уже до вопроса, кто был ближе непопавшемуся разбойникам.
Но не успела она прочесть ответ, как дверь распахнулась, и в горницу вошел старый ингмар.
«Матушка», — сказала одна из дочерей, — «батюшка пришел».
Поэтому так и остался непрочитанным ответ, что ближним несчастному был тот, кто оказал ему милость.
Было еще утро, и хозяйка снова сидела за Библией на том же месте.
В доме кроме нее никого не было.
Женщины ушли в церковь, а мужчины отправились в лес на медвежью охоту.
Поев и подкрепившись, ингмар Ингмарсон пошел на охоту сам и увел с собой сыновей.
Ибо долг каждого мужчины — убить медведя, где бы он его ни встретил.
Медведя нельзя жалеть.
Рано или поздно медведь отведает мясо, а уж когда он войдет во вкус,
от него не будет спасения ни скотине, ни человеку.
Но с тех пор, как мужчины ушли на охоту, старушка все время терзалась ужасной тревогой.
И тогда она села за чтение.
Она перечитывала то место, о котором в этот день должна была идти речь в церковной проповеди.
«На земле мир, в человеках благоволение».
Тут она остановилась.
И, тяжко вздыхая, долго вглядывалась в эти слова потухшими глазами.
Больше она ничего не прочла, а только медленно и тихо все повторяла одно и то же.
«На земле мир, в человеках благоволение».
Наконец, в ту самую минуту, когда она опять произносила тягучим распевом те же слова,
в горницу вошел старший сын.
«Мама!», — еле слышно окликнул он ее глухим голосом.
Она услыхала и, не оторвая глаз от книги, спросила.
«Разве ты не был в лесу?»
«Был», — промолвил сын еще тише.
«Был вместе со всеми».
«Подойди поближе к столу», — сказала мать, — «чтобы я могла тебя видеть».
Он подошел.
И тут она заметила, что его трясет, как возноби.
Чтобы унять дрожь в руках, он крепко ухватился за край стола.
«Вы убили медведя?», — спросила старушка.
Он не смог выдавить из себя ни слова, а только покачал головой.
Старушка встала и сделала так, как ни разу не делала с тех пор,
когда сын вышел из младенчества.
Она подошла к нему, дотронулась до его руки,
погладила по щеке и усадила на скамейку.
Потом сама села напротив и взяла его за руку.
«А теперь расскажи, мой мальчик, что произошло».
От знакомой ласки, которой мать утешала его маленького и беспомощного в детских горестях,
сын растрогался и не удержался от слез.
«Я уже поняла. Что-то случилось с отцом», — сказала мать.
«Да, но все гораздо хуже», — схлипывал сын.
«Разве может быть хуже?»
Сын плакал все сильнее и сильнее, не зная, как совладать со своим голосом.
Тогда он протянул руку и толстым пальцем ткнул в Библии то место,
которое она им недавно читала — на земле мир.
«Так про это речь, что ты сейчас показал?» — спросила старушка.
«Да», — выговорил сын.
«Неужели несчастье, о котором ты говоришь, как-то связано с рождественским покоем?»
«Да».
«Дурное дело вы нынче утром затеяли».
«И Бог нас покарал?»
«Бог нас покарал».
И вот наконец мать услыхала, как это случилось.
Охотники подошли к медвежьей берлоге,
и, увидев впереди кучу хвороста, остановились, чтобы привести в готовность ружье.
Но не успели они этого сделать,
как медведь выскочил из берлоги и стремгла вкинулся навстречу охотникам.
Зверь не глядел ни направо, ни налево,
а прямо набросился на Ингмара Ингмарсона,
ударил его лапой по голове,
и тот повалился, словно его сразила молния.
Медведь больше никого не тронул,
а проскочил мимо охотников и умчался в лес.
Пополудни жена Ингмара Ингмарсона и его сын приехали к пропсту,
чтобы объявить о случившейся в доме смерти.
Говорил сын.
Старушка молча слушала с застывшим лицом,
неподвижным, как каменное изваяние.
Пропст сидел в кресле за письменным столом.
Перед ним лежали церковные книги,
в которые заносились сведения о смерти.
Он нарочно делал это сейчас неторопливо,
чтобы выгадать немного времени
и обдумать, что он скажет сыну,
потому что случай был явно незаурядный.
Сын, ничего не утаивая, откровенно рассказал, как было дело.
Но пропсту хотелось понять,
как они оба сами относятся к случившемуся.
Жители хутора Ингмарсгор были своеобразными людьми.
Когда пропст кончил и захлопнул книгу, сын заговорил.
«Еще мы хотели вам сказать,
что в надгробной речи не надо рассказывать о жизни отца».
Пропст сдвинул на лоб очки
и бросил пристальный взгляд на старушку.
Она даже не шелохнулась,
и только пальцы ее незаметно теребили носовой платок,
который она держала в руках.
«Мы будем хоронить отца в будний день», продолжал сын.
«Так-так», — только и сказал пропст.
От этих новостей у него голова пошла кругом.
Старого Ингмара Ингмарсена хотят закопать в тихомолку,
когда никто не будет знать о похоронах.
Прихожане не придут посмотреть,
как его торжественно понесут на кладбище.
По нем не будут справлять поминки.
Мы уже предупредили соседей, чтобы они не готовили гостинцев.
«Так-так», — снова повторил пропст.
Ничего другого он не нашелся сказать.
Уж он-то отлично знал,
что значит для этих людей отказ от поминки.
Он сам не раз наблюдал,
какое утешение испытывают вдовы и осиротевшие дети,
когда справят как следует богатые поминки.
Похороны будут без похоронной процессии.
За гробом пойдем только мы, сыновья.
Тут пропст почти умоляюще посмотрел на старуху-мать.
Неужели она с этим согласна?
Ему не верилось, что слова сына выражают ее воль.
Что же это делается?
Почему она сидит и спокойно все это слушает?
Ведь ее хотят лишить всего того,
что для нее должно быть дороже серебра и золота.
У нас не будет колокольного звона
и украшений из накладного серебра.
Так решили мы с матушкой.
Но сперва хотели посоветоваться с вами, господин Пропст,
и узнать ваше мнение.
Может быть, вы скажете, что мы поступаем с отцом несправедливо?
Тут в разговор вступила женщина.
Мы хотели узнать ваше мнение, господин Пропст.
Может быть, вы скажете, что мы поступаем с отцом несправедливо?
Пропст хранил молчание.
Тогда снова заговорила старая женщина с большей
горячностью.
«Я вам скажу, господин Пробст, если бы мой муж был
виноват перед королем или Фоктем, если бы мне даже
пришлось снимать его тело с виселицы, я сделала бы
все для того, чтобы у него были порядочные похороны,
такие же, какие были у его отца, потому что мы, ингмарсыны,
никого не боимся, и нет такого человека, который
заставил бы нас отступить.
Но хранить в день Рождества мир на земле — это сам Бог
заповедал человеку и зверю, и несчастный зверь исполнил
Божье установление, а мы его нарушили, поэтому на
нас лежит Божья кара, и нам не пристало кичиться
и величаться».
Пробст поднялся и подошел к старушке.
«Вы говорите правильно», — сказал он, — «и как вы
решили, так и поступайте по своей воле».
И после этих слов прибавил, как бы думая вслух.
«Замечательные люди, ингмарсыны».
При этих словах старушка распрямила плечи.
На мгновение Пробст увидел в ней символ всего старинного
рода, и он понял, в чем была сила этих неуклюжих и не
разговорчивых людей, которая давала им власть над другими
и сделала их предводителями всего прихода.
«Ингмарсыны должны подавать людям хороший пример, — сказала
старая женщина, — и мы должны выказать смирение перед
Богом».