Январь-март 1902 года. Соединенные Штаты Америки – Россия.
Молодой американский инженер Эндрю Тимоти изобретает сверхскоростной электрический двигатель для подводной лодки. Военная комиссия не принимает изобретение, поскольку, на ее взгляд, оно требует доработки. Однако об уникальном двигателе узнает неизвестный, который начинает шантажировать Тимоти. Преследования пугают инженера. Кроме того, он остро нуждается в деньгах. К счастью, в Сан-Франциско, где живет Тимоти, приезжает русский художник Василий Верещагин. Тимоти узнает, что Верещагин – бывший военно-морской офицер, следовательно, должен кое-что понимать в кораблях и субмаринах. Он встречается с Верещагиным и говорит, что готов продать России свое изобретение. Верещагин предлагает ему обратиться в российское консульство в Вашингтоне. Тимоти соглашается. Но по пути в Вашингтон, прямо в вагоне поезда неизвестный убивает инженера и похищает все его вещи. В этом же поезде едет и Загорский со своим верным спутником Ганцзалином и судя по всему им придется в очередной раз подключиться к непростому и полному опасных приключений расследованию.
И не забывайте участвовать в конкурсе – угадывайте авторов и получайте призы! Для этого после прочтения каждого романа заполняйте форму - https://bit.ly/3rRBaqi
Издательский дом «Союз» и издательство «Покидышев и сыновья» представляют
АНОНИМУС
ВВ. ТЕТРАДЬ С РИСУНКАМИ НА ПОЛЯХ
Глава 1. ПРИЗРЫКИ ФОРТА РОС
Микроскопический городишко Ербебена, основанный испанцами в 1776 году,
на берегу Тихого океана у пролива Золотые ворота,
был настолько ничтожным, что, согласно преданиям, лошади, коровы и овцы
в нем уверенно преобладали над родом человеческим.
Этого, впрочем, следовало ожидать.
Ербебена с испанского переводится как «добрая трава».
Наличие же оной предполагает пасущийся на этой самой траве
крупный и мелкий рогатый скот, а вовсе не людей,
которые при всей их изощренности и прихотливости
до прямого живания травы доходят редко
и предпочитают что-то более удобоваримое.
Впрочем, уверенно говорить о количественном,
о главнокачественном превосходстве скота над хомо-сапиенсами,
в тогдашней Ербебене трудно, поскольку коров, овец и лошадей
регулярно пересчитывали их хозяева,
людям же никто точного учета не вел.
В 1821 году Мексика стала самостоятельной,
и Ербебена от испанцев перешла под мексиканскую руку,
что, однако, никак не повлияло ни на людей,
ни на опекаемых ими сельскохозяйственных животных.
На этом, правда, приключения городка не кончились.
В конце американо-мексиканской войны он отошел к Соединенным Штатам
и переменил название на Сан-Франциско.
Но подлинную революцию здесь произвело не переименование даже,
а калифорнийская золотая лихорадка.
В 1848 году на реке с патриотическим названием
American River обнаружилось золото.
Немедленно вслед за этим в Калифорнию со всего света ринулись сотни тысяч
бескорыстных поклонников благородного металла,
именуемых в народе золотоискателями.
За какие-то пару лет население Сан-Франциско увеличилось с тысячи человек до 25 тысяч,
которые навели там такого шороху,
какого мир не знал со времен изгнания из рая Адама и Евы.
Меньше чем через 10 лет золотая лихорадка выдохлась,
однако за это время старозаветные порядки истребились тут окончательно.
И все последующие десятилетия человеческое поголовье города
росло такими темпами, которые не снились даже кроликам.
К началу 20 века Сан-Франциско населяли без малого 343 тысячи человек,
а сам город, по твердому убеждению местных жителей,
сделался американским Парижем.
Нужно ли говорить, что из здешних обывателей настоящего Парижа никто и в глаза не видел?
Но разве те патриоты, кто называют свои родные края земным раем,
видели рай настоящий, небесный?
Нет, до этого и не требуется.
Достаточно лишь всеобъемлющей, всепоглощающей любви к своей земле,
а уж этого у граждан Сан-Франциско хватило бы на три города.
Впрочем, как гласит пословица «в семье не без урода»,
или, точнее говоря, «одна паршивая овца все стадо может довести до цугундера»?
Такой овцой следовало бы считать мистера Эндрю Тимоти,
инженера, работавшего в конструкторском бюро Швана.
Battery Street, дом 6.
Справедливости ради заметим, что паршивость этой овцы была под большим вопросом.
Вся вина господина Тимоти перед американским человечеством
состояла в том, что по происхождению он был русским
и больше любил не родную Калифорнию,
а никогда им не виданные просторы дикой заснеженной России.
Просторы эти в красках же выписал его отец Питер Тимоти,
который, впрочем, тоже их не видел.
Но ему в свою очередь поведал о них дед Эндрю – Майкл Тимоти.
В связи с вышесказанным стоит вероятно уточнить,
что имя молодого человека при крещении звучало как Андрей Тимофеев.
Но, как говорится, с волками жить – поволчивать.
Понятно, что ни один добропорядочный американец
в жизни бы не выговорил столь сложного имени, как Андрей,
и столь сложной фамилии, как Тимофеев.
Вот поэтому молодой перспективный инженер и звался Эндрю Джон Тимоти,
а русское его имя употреблялось только дома, в тесном кругу родственников,
членами которого были сам Эндрю и его отец.
Как уже говорилось, Эндрю не был иммигрантом в первом поколении.
Первым завыл на американский манер его отец – Пётр Михайлович Тимофеев
или, для простоты, Питер Майкл Тимоти.
Пётр Михайлович Тимоти, впрочем, тоже родился не в России, а в Америке,
точнее сказать, в знаменитом поселении Фортрос.
Это была русская крепость в пятидесяти милях от Сан-Франциско,
который тогда еще назывался Ерба-Буэна.
В 1812 году Фортрос основала знаменитая российско-американская компания,
славная в первую очередь добычей пушнины и иными мохнатыми начинаниями.
«Что за чушь!» – ворчал Пётр Михайлович Тимоти,
характер которого сильно испортился в последние годы,
с тех пор, как добрые люди сожгли его лесопилку,
после чего единственным источником существования для семьи
сделалась работа его сына Эндрю в конструкторском бюро.
«Я говорю, чушь собачья. Не было никакого Фортрос.
Это все выдумки досужих гринго.
Наша с тобой малая родина, сынок, называлась Крепость-Рос,
или даже Колония-Рос, в крайнем случае, Поселение-Рос.
А Фортрос – это дурацкое американское название на дурацком американском языке.
Крепость-Рос и никаких фартов.
Так и назвалась от сотворения мира. Слышишь меня, сынок?»
Его пустистые брови хмурились, тонкие губы поджимались,
и все лицо делалось одновременно горделивым и неприязненным.
А осердился он теперь почти постоянно, и по этому поводу
выпивал, пожалуй, несколько больше, чем это показано
американскому джентльмену с русскими корнями.
Единственным, что спасало его от полного погружения в мизантропию,
стала его давняя страсть к рисованию.
Тимоти Старший был художником-любителем,
и стены их дома все были завешаны его картинами,
надо сказать, весьма недурными для дилетанта.
Отец Андрюй сейчас продолжал писать, однако силы были уже не те,
и вместо больших живописных полотен он все чаще обращался
к эскизам и наброскам, проще говоря, к графике,
которая не требовала больших усилий, а, главное,
обязательного завершения.
Доктор Грегори Шилдс, с которым втайне от отца
консультировался Тимоти Младший, сказал, что беспокоиться не нужно,
что искусство способно исцелять не хуже,
чем бутылка доброго шотландского виски.
«Потеря лесопилки стала для вашего отца серьезным потрясением.
В своих воспоминаниях он снова и снова возвращается
к этому драматическому эпизоду», — объяснял доктор Шилдс.
«Это могло бы стать причиной психического расстройства,
но, к счастью, организм человеческий имеет некоторые способы защиты
от такого рода расстройств».
Знаменитый психиатр Теодор Мейнетт учит нас,
что сознание стремится изгнать неприятные воспоминания и вытеснить их.
Надежнее всего это делается при помощи инструментов.
А наилучшим инструментом для выяснения, на мой взгляд,
является именно искусство.
Так что пусть мистер Тимоти продолжает рисовать.
И мистер Тимоти продолжал рисовать,
попутно возвращаясь мыслями к воспоминаниям более приятным,
таким как «Страна его детства, удивительная крепость Росс».
Дядя Кивал Тимоти старший, мы жили в крепости Росс и были счастливы,
как только могут быть счастливы русские патриоты,
оказавшиеся за пределами России.
Это был кусок нашей обожаемой родины, далекой, почти недостижимой,
которую мы, дети крепости, никогда и в глаза не видели.
Оттого любили ее в два раза сильнее.
Но потом пришли американцы, ты слышишь, сынок?
Пришли эти пастылы Гринго и переназвали все на свой лад.
А мы, русские люди, уже ничего не могли поделать,
потому что государь-император Николай Первый продал нас за три копейки,
а точнее за сорок три тысячи рублей серебром этому надутому индику Джону Саптеру,
и наша дорогая крепость Росс обратилась в форт Росс.
А мы в глазах Гринго уже ничем не отличались от негров или даже индейцев.
В одно мгновение все граждане крепости Росс и ее окрестностей
превратились в голложопых иммигрантов,
ких тут и без нас хоть протруди.
Эндрю Джон Тимоти, умастившийся за письменным столом, калькировал чертежи
и, увы, слушал отца в полуха.
Он любил отца и жалел его, но невниманию Тимоти-младшего, скажем откровенно,
имелись некоторые причины.
Начать с того, что слезную эту историю Эндрю слышал уже не в первый раз
и наверняка не в последний.
Кроме того, его обуревали заботы, куда более серьезные,
чем мерзкие Гринго, вероломно разрушившие русскую идиллию.
Бюро Швана, в котором он служил, к началу XX века захирело
и уже попросту дышал наладом.
Это означало, что в ближайшее время Тимоти-младший
либо найдет себе новую работу,
либо выйдет на поперть с протянутой рукой.
Второй вариант пугал его не на шутку,
тем более, что он собирался жениться на очаровательной Мэри Остин.
— Конечно, в любви не деньги главное, — скажет какой-нибудь мечтатель,
— и попадет пальцем в небо.
Деньги важны даже для какой-нибудь скво из племени шайенов.
А 22-летняя мисс Остин была настоящей англосаксонской баршней.
Да, предки ее не приплыли на знаменитом корабле «Мэйфлауэр»,
который в 1620 году пристал к берегам Новой Англии
и с которого на берег сошли отцы-основатели.
Тем не менее, семья мисс Остин была вполне обеспеченной,
и на матримониальном горизонте Сан-Франциско
Мэри занимала весьма достойное место.
Иными словами, недостатка в кавалерах она не испытывала.
И хотя мисс Остин явно выделяла мистера Тимоти
из числа остальных ухажеров,
которые слетались на юную и очаровательную барышню,
как пчелы на мед,
но должное впечатление требовалось произвести
не только на девушку, но и на ее отца,
мистера Уильяма Говарда Остина.
Каких-то пару лет тому назад,
когда лесопилка Тимоти Старшего работала исправно,
особенных проблем с этим не возникло бы,
но сейчас положение сильно ухудшилось.
Лесопилка сгорела,
а сбережения Тимоти Младший
все почти потратил на строительство
и обкатку изобретенных им двигателей,
которые, по его мысли,
должны были принести ему славу нового Рудольфа Дизеля.
Впрочем, слава и деньги пока лишь неясно маячили на горизонте,
ближайшие же финансовые перспективы инженера были весьма сомнительны.
Вот почему Эндрю был сейчас так озабочен,
так рассеянно слушал отца,
и даже работа не могла отвлечь его от мрачных мыслей.
Отец же Эндрю, разумеется, ни о чем таком даже не догадывался.
Он сидел в плетеном кресле.
На столике перед ним возвышалась большая бутыль с вишневой наливкой,
уже почти ополовиненная.
Сам же Тимоти Старший,
уже охваченный приступом мизантропии,
раздраженно щелкал желтым от табака ногтем по пустому стакану.
— Опять кто-то копался в нашей почте, — вдруг объявил он.
— Это же не в первый раз, сынок, не в первый раз.
Эндрю оторвался от чертежей,
и лицо у него сделалось озабоченным.
— В почте? — повторил он. — Что-то пропало?
— Газеты все на месте, — отвечал Тимоти Старший.
На письмо от мистера Данди вскрыто.
Ей же, ей. Я убью этого почтальона, не будь я и Питер Майкл Тимоти.
— Не надо, пап. Почтальон тут ни при чем, — хмуро проговорил сын.
— А кто же, по-твоему, при чем?
Отец перевел на него внимательный взгляд.
Эндрю, конечно, мог сказать, что причиной всех странностей
его последнее изобретение, но воздержался.
Не надо отцу ничего знать, у него и без того нервы ни к черту.
Тимоти Старший между тем не успокаивался.
Говорит тебе, тут орудуют какие-то мерзавцы.
Ты помнишь, что было на прошлой неделе?
Эндрю, разумеется, помнил все.
На прошлой неделе кто-то пытался влезть к ним в дом,
однако взломщика спугнул отец.
По счастью, с тех пор, как сожгли лесопилку,
Тимоти Старший целыми днями сидит дома,
чередуя выпивку с производством эскизов,
на которых обрывистые берега Форта-Росс соседствуют с фигурами индейцев,
вооруженных луками и утыканных орлиными перьями.
Когда-нибудь он откроет отцу всю правду.
Когда-нибудь, но не сейчас.
Сейчас надо во что бы то ни стало
выдержать все испытания,
и наградой ему станет богатство и свобода и Мэри,
которую он поведет под венец.
Впрочем, если дело пойдет так дальше,
до этих славных времен можно и не дотянуть.
Надо что-то делать, но что?
В другом одни беззакония, — говорил между тем отец.
И власть смотрит на них сквозь пальцы.
Беззакония безнравственной, повальные забастовки и суфражистки.
Вот что погубит Америку, и не только Америку.
Дело идет к концу света.
Попомни мои слова, сынок.
И хуже всего то, что мы с тобой будем при нем присутствовать.
Клянусь под трахами пророка Моисея,
лучше бы меня пристрелили гуроны
и вывесили мой скальп в своем вигваме,
а их меднокожие скво
сшили бы из того, что от меня останется, сумки-магазины.
Эндрю, кажется, ничуть не удивился такому волеизъявлению,
но лишь заметил, что гуроны в Калифорнии никогда не жили.
Их природные места обитания гораздо севернее в Канаде.
Они такого дела могли бы спуститься и позже.
Ворчал отец, наливая себе новую порцию наливки.
А кто у нас жил?
Не знаю, отец, не помню.
Терпеливо отвечал Эндрю.
Пойдет, кажется, еще Мохаве, Уошу, Йокуты.
Не Йокуты, а Якуты.
Вот как правильно называть их по-русски?
Сердился Петр Михайлович.
Черт с такой жизнью.
Пусть лучше меня наши родные якуты снимут скальп
и пусть я героически погибну в индейских войнах,
как положено белому человеку.
Сын очинил затупившийся карандаш и заметил, что
Петр Михайлович безнадежно опоздал.
Индейские войны закончились с десяток лет назад.
Нет, они не закончились, ворчал отец,
и не закончатся, пока есть хоть один скальп,
который можно снять с белого человека.
И знаешь ли, сынок, в этом вопросе я на стороне краснокожих.
Уж мы бы нашли с ними общий язык.
Да мы и находили, скажу по части.
Когда мы, русские, жили в крепости Рос,
мы обращались с индейцами не как со скотом,
который надо загнать в резервации,
а как с людьми.
Знаешь ли, кто жил там вместе с нами?
Отец морщил лоб и загибал пальцы,
торжественно перечисляя, сколько народов
селилось в этом новом Вавилоне,
называемом крепость Рос.
Первые мы, русские.
Потом алиуты и эскимосы.
Еще якуты.
Они приехали из России вместе с нами,
чтобы немного отогреться здесь и отдохнуть
от своих чумов.
Променяли чумы на вигвамы.
Тут Петр Михайлович смеялся тяжелым смехом,
очень довольный, незатейливый своей шуткой.
Кроме них тут жили финны, шведы,
а также индейцы, обращенные в православную веру.
Слышь, сынок, в православную.
Мы научили их правильно хоронить своих покойников,
потому что в судный день мертвые восстанут в новой жизни.
А если покойников не похоронить как следует,
тела их растащат лисы и койоты.
И восстать им после этого будет ох как трудно.
Ничего этого индейцы не знали.
Обо всем этом рассказали мы, русские.
И никто нас не звал краснокожими обезьянами,
потому что еще в Евангелии сказано
«Несть ни еллина, ни индея,
а только братья во Христе,
перед которыми наравно трепещут любые макаки».
Тут он понижал голос
и чрезвычайно конфиденциальным тоном сообщал,
что в крепости рос почти не было белых женщин,
а людям ведь надо размножаться.
На это справедливо указывал еще Господь-Сидержитель.
Так что неудивительно, что в конце концов
по крепости стали бегать маленькие креолы русско-индейских кровей.
«Вот такие индюшечные креолы».
Отец показывал пальцами пару дюймов,
как будто изображал не обычных человеческих детей,
а каких-то гусениц.
И все до единого говорили по-русски.
Но мой отец, а твой дедушка,
уже полюбил русскую женщину.
Господь благословил этот союз, и родился я.
Но не всем так везло, да, не всем так везло.
А индейцы, что ж индейцы, такие же люди, как и негры,
и все их вины только то и есть, что они дикие,
как, ну, прям как индейцы.
Но, несмотря на это, мы им дали все, чем владели сами,
и научили всему, что знали.
Если верить Тимоти Старшему,
краснокожие поначалу проявляли ужасную жестоковыенность.
Не желали верить в русского бога,
а верили в своего великого духа,
в томогавки, макосины и прочие предрассудки,
которые достались им от их варварских предков.
Но русские все равно их не отвергли.
Нет, напротив, они научили их наукам,
научили грамоте, ремеслам.
Да, были школы, и индейские дети тоже в них учились,
говорил Тимоти Старший, вертя в руки стакан,
которым волновалась жидкость насыщенного вишневого цвета.
И мы их вывели в люди этих краснокожих.
Из них получались плотники, кузнецы, кораблестроители,
фельдшеры и тому подобное.
Вот такая жизнь была тут испокон веков.
Мы, русские, индейцы и остальные твари, папари,
а еще испанцы, которые молятся Деве Марии,
и никаких гринго.
Внезапно Тимоти Старшему,
хотя, как полагал Эндрю,
он выполнил еще далеко не весь хмельной план на сегодня,
по меньшей мере, должен был воспоследовать рассказ о том,
как замечательно дружили русские с краснокожими,
и как между ними не было никаких вооруженных столкновений,
а которые были те не в счет.
Даже если время от времени дикие покушались на русский скот,
русские отлавливали виновных,
или уж кто попадался под руку,
но отнюдь не казнили,
как сделали бы англосаксы, французы или испанцы,
но лишь отправляли на Аляску,
освежиться немного на холодке в компании с тамошними голливудами.
Но сегодня рассказ был прерван на полдороги,
а беспокойный Эндрю даже оторвался от чертежей и обернулся на отца.
Не хватил ли того удар,
или, как выражались его компатриоты, кондратий?
Отец, однако, был жив и здоров,
и теперь внимательно смотрел прямо на Эндрю.
— Что с тобой творится, сынок? — спросил он негромко.
Тимоти Младший с напускным равнодушием пожал плечами.
— А что такого с ним творится?
— Я же вижу, в последнее время ты сам не свой, — продолжил отец.
— Тебя что-то беспокоит?
Скажи мне все, не бойся.
Может быть, я старый дурак и пропойца,
но кое-какие мозги в этой голове еще имеются.
А еще у меня богатый жизненный опыт,
и я могу помочь тебе советом.
Несколько секунд Эндрю колебался.
Может быть, и правда признаться старику во всем?
Впрочем, толку от этого все равно не будет.
Он знал, что скажет ему отец.
У Тимоти Старшего был универсальный рецепт на все случаи жизни.
— Ты русский, — говорил он обычно.
— А значит, доверяй сердцу.
— Ты американец, а значит, доверяй рассудку.
Там, где ум и сердце сойдутся, там и будет решение проблемы.
Все это отлично знал Тимоти Младший.
Вот только ум и сердце в этот раз никак не сходились,
а значит, и решения проблемы не было.
Следовательно, не стоило и беспокоить старика попусту.
Что пишут в газетах,
заметив, что на столе перед отцом лежит развернутая «Сан-Франциско Кроникл»,
Эндрю решил от греха подальше переменить тему.
Русский царь уже объявил войну Соединенным Штатам.
Петр Михайлович вздохнул, если бы и...
Хотя суть по всему делу как раз к этому и идет.
В последнее время между русской короной и Америкой наметилось сильное охлаждение.
Впрочем, до настоящей войны, похоже, еще далеко.
Больше того, в газетах пишут, что в Сан-Франциско приехал русский художник Верещагин.
У него в Америке началось большое турне, он проедет через полстраны
и везде будет демонстрировать свои картины.
Верещагин... Эндрю Потерлок, вспоминая...
Кажется, про какого-то Верещагина уже писали в газетах.
Недавно ездил на Филиппины, потом приехал в Чикаго.
— Не о нем ли речь, отец?
— Именно о нем, — отвечал тематист старший.
— Настоящий художник, полсвета объехал, даже в Индии побывал и в Тибете.
А не так, чтобы всю жизнь мариноваться у себя дома.
Да ведь я тебе про него рассказывал, мы с ним знакомы.
Или ты забыл?
Эндрю рассеянно Потерлок и честно признался, что забыл.
— Мы с Верещагиным познакомились в прошлое его приезд в Америку.
Тому уже больше десяти лет, — говорил отец.
Я тогда явился на его выставку, показал кое-какие свои этюды.
И знаешь, что он мне сказал?
— У вас есть масштаб, господин Тимофеев, у вас есть масштаб.
Вот что мне сказал этот великий человек.
И мы поняли друг друга, не сомневайся, потому что в нем тоже есть масштаб.
У него вот такущие картины.
Тимоти старший развел руки в стороны и махал ими в воздухе,
словно показывая выловленную им фантастической величины рыбу.
Вот такие, можешь себе представить?
А американцы любят все большое — картины, картошку.
Поэтому он тут и понравился.
Говорили, что Верещагин настоящий художник, про жизнь рисует.
Говорили, что если бы он тут остался, он мог бы заложить основы американской живописи.
— А у нас разве нет живописи? — механически спросил Эндрю.
Разговор о русском художнике почему-то взволновал его.
— Откуда здесь взятся живописи? Это только реклама.
— пренебрежительно отвечал отец.
— Портрет доллара Анфас, вот лишняя монолиза.
А русский художник многому мог бы научить эту американскую деревенщину.
Эндрю рассеянно кивнул.
Портрет доллара Анфас — это интересно.
Но еще лучше много долларов.
И не на картине, а в бумажнике.
Так значит, Верещагин переехал в Сан-Франциско с выставкой своих картин.
Тимоти Старший покачал головой.
Нет, здесь он по приглашению архитектора Уиллиса Полка.
Но сейчас в Сан-Франциско проходит выставка Уильяма Мерита Чейза,
и Верещагин наверняка там будет.
Рассказывая про Верещагина, Тимоти Старший пришел в необыкновенное возбуждение.
Он даже встал со своего кресла.
И заходил туда и сюда по комнате.
Эндрю наблюдал за ним, не говоря ни слова.
— Черт побери! — наконец воскликнул отец.
— Черт побери!
— Знаешь ли, что я тебе скажу?
Я хочу увидеть моего друга Василия Верещагина.
Да, я хочу его увидеть.
Я давно не писал ничего серьезного.
Да и неважно.
Нам и без того найдется, о чем поговорить.
Да и вам найдется тоже.
— О чем же нам говорить? — удивился Эндрю.
— Я в живописи ничего не смыслю.
— Зато ты смыслишь в морском деле, — отвечал отец.
— Ты делаешь двигатели для кораблей.
А Верещагин — морской офицер, да, сынок?
Он морской офицер.
Я представлю ему тебя, и у Вас найдутся общие темы.
Уж мне можешь поверить.
При этих словах Эндрю почему-то вздрогнул.
— Как ты сказал? — переспросил он.
— Верещагин — морской офицер?
Что-то странное, зыбкое и удивительное
забрежило перед внутренним взором Тимоти-младшего.
Что-то чудесное и многообещающее,
вот только он никак не мог понять, что именно.
— Морской офицер, — повторил он задумчиво,
— как бы себе самому.
Следовательно, в кораблях и субмаринах
он должен знать толк.
С этими словами инженер отложил в сторону чертеж,
встал из-за стола и вышел из комнаты.
— И куда? — раздался из гостиной
удивленный голос папаши.
— По делам, — коротко отвечал сын.
Он обулся, надел пальто и шляпу, взял в руку трость,
поглядел на себя в зеркало.
Из сияющей пустоты смотрел на него
тридцатилетний брюнет с голубыми глазами
и греческим носом,
несколько бледноватый для здешних солнечных мест,
но оттого еще более интересный.
Спустя пару секунд дверь за ним закрылась,
тихо щелкнув автоматическим английским замком.
— Дорогие друзья,
вы прослушали фонограмму, созданную
издательским домом «Союз»
и издательством «Покидышев и сыновья».
Копирование, воспроизведение, переработка
и иное использование данной фонограммы
или любой ее части
без согласия правообладателя
является незаконным
и влечет уголовную, административную
и гражданскую ответственность
в соответствии с законодательством
Российской Федерации.
Все права защищены.