Июль 1885 года. Загорский с Ганцзалином сопровождают тайного советника С, едущего на Дальний Восток с дипломатической миссией. По дороге они ненадолго останавливаются в Нижнем Новгороде, где как раз проходит большая ежегодная ярмарка.
Загорский встречается здесь с жандармским офицером Николаем Назаровым, с которым они вместе учились в кадетском корпусе. Назаров следит за революционером Забелиным, надеясь разоблачить террористическую ячейку. Однако в день встречи Назарова с Загорским революционера убивают. Судя по найденным у убитого червонцам, он был распространителем фальшивых денежных билетов. Все указывает на то, что предполагаемый убийца прибыл из Желтугинской республики или Амурской Калифорнии. Загорский и Ганцзалин отправляются на прииск, чтобы расследовать обстоятельства убийства и производства фальшивых червонцев.
И не забывайте участвовать в конкурсе – угадывайте авторов и получайте призы! Для этого после прочтения каждого романа заполняйте форму - https://bit.ly/3rRBaqi
Анонимус. Калифорния на Амуре.
Глава первая. Жандарм и дипломат.
23 июля 1885 года, утром,
однако не так, чтобы очень ранним,
а, соответственно, приличием и служебному распорядку,
то есть часов около девяти,
из главного дома Нижегородской ярмарки
вышли два человека, или, точнее сказать,
два служащих городского жандармского управления.
Первый, повыше и более изящного сложения,
был жандармский вахмистер Пестцов.
Вторым шел унтер-офицер Огольцев.
Оба были одеты в полную форму,
при синих мундирах, той же расцветке фуражках,
белых портупеях и красных аксельбантах,
что, с точки зрения обывателя,
делало их похожими друг на друга,
как родные или, по меньшей мере, двоюродные братья.
Впрочем, человек опытный прекрасно умел различить детали
и видел, что на погонах вахмистера
располагается широкий фельдфебельский галун,
а подчиненный его может похвастаться
лишь двумя узкими полосками,
не говоря уже о таких очевидных вещах,
как белый воротничок старшего по званию
и белые же перчатки,
каковых не было и быть не могло у Нижнего чина.
Кроме того, песцов имел изящные, почти офицерские усики,
а подносья унтера украшали
два толстых пшеничных колоса,
производивших необычайные по силе впечатления
на женское население канавинской слободы,
как крестьянского, так и мещанского сословий.
В остальном же, действительно,
бравых служак трудно было отличить друг от друга,
если только не иметь в виду чина
Так или иначе, оба жандарма
всем своим видом являли наглядный символ
благонадежности и отваги,
каковый символ справедливо было бы отнести
ко всему отдельному корпусу жандармов,
а не только к Нижегородскому его управлению.
Главный ярмарочный дом,
из которого сейчас вылупились на свет божий оба жандарма,
был зданием во всех отношениях замечательным.
Не так, впрочем, по архитектуре,
как по содержанию.
Николай Михайлович Баранов,
нижегородский военный губернатор
и изобретатель винтовки своего имени,
с присущим ему изяществом
и глубоким постижением
самой сути предмета,
называл главный дом
административным сердцем ярмарки.
Это была чистая правда,
тем более удивительная,
что исходила она из уст человека,
обличенного весьма значительной властью.
А от таких людей рядовые
обыватели, как правило,
не ждут ничего,
кроме головокружительного посилий вранья.
На время ярмарки,
то есть с 15 июля по 25 августа каждого года,
в главный дом непременным порядком
переселялся сам нижегородский губернатор
и вся его администрация.
Здесь же получало временное пристанище
и местное жандармское управление.
Гнездо законности и бдительности
Коева, вышеуказанные птенцы, Пестцов и Огольцев
явились сейчас во всей своей красе на главной площади.
Отсюда шагом,
хоть и не вполне парадным,
но все же весьма внушительным,
вахмистер и унтер-офицер
проследовали в сторону торговых рядов
гостиного двора,
окруженных обводным каналом,
созданным по проекту архитектора
и строителя Августина Бетанкура.
Означенный Бетанкур родился в Испании,
но позже благоразумно признал
выгоды и преимущества русской жизни
и перешел в службу Российской империи,
своим примером показав любознательным потомкам,
что, хотя многие и стремятся уехать
из богоспасаемого нашего Отечества,
никому не заказан также и въезд в него
со всеми истекающими отсюда последствиями.
Впрочем, до самих рядов гостиного двора,
которых в пределах обводного канала
насчитывалось 12,
жандармы не дошли,
а длинулись вдоль Поцарской улицы
в сторону Канавинской
или иначе Кунавинской слободы.
Если бы, однако, они все же направились бы
через торговые ряды
в сторону Спасского собора и далее,
то увидели бы много интересного
вплоть до печально известной
самокатной площади,
славной своими монументальными каруселями,
называемыми местной публикой самокатами
и румяными барышнями легкого поведения,
которые в любую погоду кокетливо
на этих самокатах вращаются,
заманивая в любовные тенета
сладострастное мужское сословие.
Всем двусмысленном районе
праздные гости ярмарки
обычно придавались развлечениям
и безудержному разврату,
каковой не исчерпывался
совместным с барышнями посещением номеров,
а простирался много дальше,
вплоть до играемых тут же
театральных представлений.
Правда сказать, на самокатной площади
ни полиция, ни тем более жандармы
обычно не показывались,
чтобы попусту не портить
в почтеннейшей публике
праздничного настроения.
Должно же где-то быть
для людей и отдохновение сердца,
глубокомысленно замечал Вахместер Пестцов,
если вдруг в откровенных беседах
возникало недоумение,
отчего на самокатах нет совсем никакой полиции
и даже намека на нее,
при том, что дела там иной раз
творятся не только беззаконные, но и страшные.
Грабежи, отравления, убийства,
взаимное лупцевание
и прочие мерзости русской жизни,
которые позже уроженец Нижнего Новгорода
босяцкий писатель Максим Горький
метко назовет «свинцовыми».
Ну и кроме того,
порядок на самокатах лучше любой полиции
блюла здешняя публика,
в первую очередь трактирщики,
под недреманным оком
и сильной рукой которых тут и происходило
все вышеописанное веселье,
не говоря уже о вещах более кардинальных,
на которые, пожалуй,
человеку непривычному, штатскому
и смотреть нежелательно.
Но, как уже говорилось,
жандармы отправились в сторону канавинской слободы,
где во время ярмарки размещались
иногородние и иностранные гости,
которых тут оказывалось немало,
включая даже и американцев,
ежегодно закупавших здесь
до миллиона аршин холста.
Оставив по левую руку затон Аки,
Вахмистер и Унтер
прошли до конца Царской улицы
и вышли к канавинской слободе,
где располагалось множество гостиниц
и постоялых дворов,
самые разные, в том числе и весьма средней руки.
Некоторые не имели даже собственного имени,
а на фасадах писалась лишь
скромная гостиница и номера.
Изобилие такого рода подворий
объяснялось тем, что в страдные дни ярмарки
город принимал в качестве гостей
до трехсот тысяч человек,
в то время как собственного населения
насчитывалось в нем
немногим более двадцати тысяч.
В одну из таких безымянных гостиниц
и зашли сейчас жандармы,
и по суровому их виду
вдруг сделалось совершенно ясно,
что явились они сюда не из праздности,
а по срочному государственному делу.
Справедливости ради стоит сказать,
что Гонзолину город не понравился сразу.
Кругом одно жилье.
Китаец при великим неодобрении
выглядывал из гостиничного окна
на улицу,
пока Нестор Васильевич Загорский
брился, стоя перед трюмо
над тазиком мыльной воды.
Ворюги в этом нижнем живут,
сволота всякая,
аферисты, пройдохи и проходимцы,
прохвосты и протопестии.
Помяните мое слово.
Не переставая бриться,
господин заметил, что помощника его
можно использовать в качестве
ходячего словаря бранных слов,
а, впрочем, любопытно было бы узнать,
что навело Гонзолина
на столь мизантропические мысли.
«Всё», — категорично отвечал китаец,
«всё абсолютно.
Помните, сколько нам стоил
вчерашний ужин в тутошней
богоспасаемой ресторации?
Да за такие цены небесный огонь
должен сойти на землю и испепелить
к чертовой матери все городские трактиры.
А здешние
так называемые китайские ряды?
Никакими китайцами
там даже и не пахнет.
В каждой лавке родимые русские рожи,
больше того скажу. Китайских товаров
там тоже нет. Одна отечественная
мануфактура, то есть
те же рожи, но только в профиль.
Темпора
мутантур этнос
мутамур индилис.
Хладнокровно прокомментировал
Нестор Васильевич патетическую речь
своего помощника. Времена меняются,
и мы меняемся вместе с ними.
Когда-то здесь,
в китайских рядах, действительно
торговали китайским чаем,
больше того скажу. Это был главный
товар здешней ярмарки.
Однако, в начале
шестидесятых торговля чаем
в Нижнем начала угасать.
— Что, все разворовали?
— осведомился Гонзолин,
свиреп раздувая ноздри.
Нет, просто в шестьдесят
девятом году открылся Суэцкий канал,
и китайский чай
стали ввозить не из кахты, как раньше,
а морем. После чего
по России он стал расходиться, минуя
Нижний. Отсюда и угасание
китайских рядов и превращение
их в русские.
— Ну, хорошо, — согласился помощник.
— Бог с ним, с чаем.
А что вообще творится на этой ярмарке?
Пьяные орут, карманники шныряют,
непотребные женщины
хватают за разные места верноподданных
его императорского величества.
— Какой черт понес тебя
на самокатную площадь? —
пожал плечами Загорский.
— Погулял бы лучше по торговым рядам.
В крайнем случае, заглянул бы в
Спасский собор, привел в порядок
душу и мысли. — Что мне
Спасский собор? — несколько заносчиво
заявил китаец. — Я хотел узнать
жизнь народную.
— И что же узнал?
Гонзолин хмурокивнул.
Узнал даже ближе, чем рассчитывал.
И на общем фоне народных
безобразий больше всего
поразил его гостиничный
коридорный, который при
вселении с необыкновенным
нахальством потребовал от
Гонзолина чаевых.
— Пожалуйте отсидрот
ваших на спасение души, —
пискливо передразнил помощник
незадачливого коридорного.
Мистер Васильевич слегка нахмурился,
хотя бриться не перестал. — Надеюсь,
ты дал ему что-то?
Гонзолин отвечал, что в Китае
он бы с большим удовольствием
дал наглому попрошайке в морду.
Но здесь Россия,
здесь другие порядки, здесь раздолье
всяким жуликам и поберушкам.
Он все это понимает,
а потому, движимый гуманностью
Жень и ритуалом
Ли, дал таки
коридорному на чай две копейки.
Тот был, кажется, не очень доволен,
однако Гонзолин не стал входить
в детали и просто выставил его из номера.
— Ну, как не стыдно!
Надо было дать хотя бы гривенник,
— укорил его господин.
— Гривенник? — возмутился китаец.
— Проще удавить его собственными руками.
Между нами говоря,
он и на две копейки не наработал.
Не те у нас доходы, чтобы
деньгами бросаться направо и налево.
Он хотел добавить что-то еще,
но мистер Васильевич
внезапно прервал его, подняв
указательный палец.
Несколько секунд он прислушивался
к чему-то, потом покачал головой.
— Что? — спросил помощник
с подозрением глядя на него.
— А ты слышишь? — Ничего я не слышу,
— проворчал китаец сердито.
— Я тоже, — кивнул господин.
— Это-то и странно.
Какие-то люди остановились
возле нашей двери, но почему-то не стучат
в нее. — Наверняка
грабители, — заявил Гонзалин
решительно. — Пришли нас
обворовать, зарезать и
расчленить. — Уж и расчленить,
— усомнился господин.
— Именно расчленить, — наставил
китаец. — Чего еще и ждать от здешней
публики? Обокрасть, убить и расчленить.
Вот все, на что они способны.
С другой стороны,
хоть какое-то для нас развлечение.
Как бы в ответ
на его слова в дверь постучали.
Стук был решительным,
выливым, в некотором смысле даже
начальственным. — На грабителей
не похоже, —
покачал головой Нестор Васильевич,
хладнокровно заканчивая бритье.
Гонзалин подошел к двери и спросил,
не отпирая ее.
— Кто там? — Откройте,
полиция, — после небольшой паузы
отвечали снаружи.
— Точно грабители, —
с удовольствием заметил китаец.
Уже и запугивать начали.
Я и публику знаю. — Попробуйте
открыть, мигом прирежут, только
рожки да вожки останутся.
Не убоявшись, однако, печальных
перспектив, обещанных помощником,
Загорский кивнул помощнику.
Тот повернул торчавший в замке
ключ и отпер двери.
На пороге стояли два жандарма.
Первым был Вахмистер Песцов,
за спиной его маячил
унтер-офицер Огольцев.
— Его Высокоблагородие,
господин надворный советник Загорский,
— строго осведомился Песцов,
глядя на Загорского поверх гонзолина.
— Точно так, —
отвечал Нестор Васильевич, с любопытством
разглядывая Вахмистера.
— Здравия желаю, — проговорил тот,
прикладывая два пальца к фуражке. — Жандармский
Вахмистер Песцов.
— Извольте, Ваше Высокоблагородие,
следовать за мной.
— Изволю, — согласился Загорский,
— только для начала скажите,
куда и зачем.
Песцов отвечал, что, согласно данному приказу,
он должен припроводить
его Высокоблагородие
в городское жандармское управление.
— А вот зачем?
— Этого он знать не может.
Это господину надворному советнику,
надо думать, объяснят прямо в управлении.
Такая туманная формулировка
слегка удивила Загорского
и вызвала хмурое
неудовольствие у его верного гонзолина.
— Грабеяны!
— проворчал он по-китайски.
— Голову бы им оторвать,
чтобы впредь понимали,
как разговаривать с вышестоящими.
Загорский посмотрел на помощника с укором
и отвечал, тоже по-китайски,
что бедные жандармы
всего только добросовестно
выполняют свой долг,
и нет никаких оснований
для столь экстраординарных мер,
как отворачивание головы.
Песцов, разумеется, не понял,
о чем переговариваются Загорский с помощником,
однако ориентировался
на интонацию.
Он слегка откашлился,
но решительной физиономии не переменил.
И проговорил тоже
весьма определенно.
— Имеется строжайший приказ
доставить господина Загорского в управление.
Что же касается
любых вопросов, отвечать на них
не имею полномочий.
Гнестр Васильевич только головы покачал.
— Вот как? — спросил он.
— Строжайший приказ.
— Выходит, дело серьезное.
— Серьезней некуда, — отвечал Песцов,
и усики Вахмистра
необыкновенно строго шевельнулись
под носом, свидетельствуя
непреклонность его намерений.
— Что ж, — вздохнул Загорский,
— последуем
пока любезному приглашению
господина Фельдфебеля, а там
видно будет.
Заперев за собой номер и покинув гостиницу,
Загорский и Гонзолин
двинулись в путь, ведомый
жандармами. Впереди с важным
видом человека, исполняющего
государственное дело, шел Песцов,
за ним Загорский,
потом Гонзолин и,
замыкал небольшую процессию, унтер-офицер
Огольцев. Спустя каких-нибудь
пятнадцать минут
они уже входили в главный дом.
Как уже говорилось,
на время ярмарки жандармское управление
переезжало из города
и располагалось тут же, на втором этаже,
в непосредственной близости
от полицейской части.
— Как у вас тут все мило.
— По-родственному, — заметил Загорский.
— Там полиция, тут жандармерия.
Прям благорастворение
воздухов какой-то,
а не ярмарк.
Вахместер ничего не ответил на это
двусмысленное замечание, но лишь
постучал кулаком в белой перчатке
в дверь, на которой красовалась
табличка с нечеловечески
длинной надписью.
Помощник начальника
Нижегородского жандармского управления
штабсротмистр Назаров Н.Н.
— Войдите.
— раздался из-за двери суровый
баритон. Песцов,
внезапно утративший всю свою решительность,
усатой пиявкой проскользнул
в кабинет. Дверь за ним закрылась,
но спустя несколько мгновений
снова открылась и изрыгнула
на свет божий Вахместера.
— Прошу, — сказал он, сдвигаясь в сторону.
Загорский шагнул
мимо него прямо в кабинет.
За ним было направился и Гонзолин,
однако был остановлен,
недреманный, если так можно выразиться,
рукой Песцова.
— Только, господин надворный советник, —
сказал тот внушительно.
— Разговор сугубо конфиденциальный.
Остановленный столь внезапно
и столь неделикатным образом
китаец взглянул на Вахместера
с яростью. Бедный жандарм,
конечно, не подозревал, что
прямо сейчас рискует остаться
без руки, которой он столь
уверенно держал Гонзолина за
плечо. На счастье,
мистер Васильчки внул помощнику и велел
подождать его возле двери.
Обиженный китаец небрежно
сбросил со своего плеча руку
Вахместера и хмуро уселся
на стул, специально поставленный возле
двери для ожидающих посетителей.
Дверь за Загорским закрылась,
и он остался один на один с
хозяином кабинета, загадочным
штабс-капитаном Назаровым.
Кабинет был совершенно обычный.
Большой письменный стол у окна,
по обе стороны от стола
два гампсовских стула с гнутыми
ножками, металлический
несгораемый шкаф для хранения документации
и вещественных доказательств,
и в дополнение ко всему
какой-то вместительный сундук
в углу для неизвестных
надобностей. Надо сказать,
что надворный советник
по службе регулярно оказывался
в кабинетах отдельного корпуса
жандармов, и напугать его
тайной полицией было мудрено.
Однако, как и всякий
почти российский подданный,
он имел не то чтобы предубеждение
перед ее деятельностью,
но, скажем так, относился
к жандармам без особенного
дружелюбия. Признаем,
иногда они этого вполне заслуживали,
особенно когда в административном
пылу хватали вполне
добропорядочных обывателей
по одному только подозрению,
пугая их при этом досмертные коты.
Однако надворного советника
Загорского трудно было отнести
к простым обывателям, и еще
труднее было его напугать, поэтому
сейчас он спокойно смотрел с высоты
своего роста на русую макушку
господина Назарова, который сидел
за обширным столом, покрытым
зеленым сукном, и при появлении
посетителя не только не соизволил
встать со стула, но даже
головы не поднял от бумаг,
которые он, очевидно, тщательнейшим
образом изучал. Впрочем, такая
неопределенность
продолжалась совсем недолго.
— Ну-с,
господин надворный советник,
отдаете ли вы себя отчет в том,
по какой причине были
вызваны в жандармское управление?
Босовитый баритон штаб
сротмистра, казалось, поднимался
вверх прямо от поверхности
стола, как будто бы
Загорским ни с того ни с сего
вдруг заговорила сама мебель.
— И понимаете ли вы, чем именно
может это вам грозить?
Странная улыбка скользнула
по губам Загорского.
— Разумеется, понимаю, — отвечал он
иронически. — Вызван
я был сюда, потому что
задолжал вам
двенадцать щелчков
за проигранную
партию в штосс,
и грозит это мне тем, что
эти самые щелчки я вам,
находясь с некоторым опозданием,
но благополучно выдам.
— Вот черт! —
проговорил Назаров, поднимая на
Нестора Васильевича круглое румяное лицо,
на котором хитро горели голубые глаза.
— Как же ты меня узнал после
стольких лет да еще невидимой физиономии?
— Руки, — коротко
отвечал Загорский. — У тебя,
Николас, со времен
кадетского корпуса на безымянном
пальце левой руки остался небольшой
ожог после неудачного
химического опыта, помнишь?
Назаров озадаченно
осмотрел свою левую руку,
засмеялся, встал из-за стола
и заключил надворного советника
в дружеские объятия.
— Хотел тебя разыграть, но,
как всегда, неудачно, —
сказал он. — Какими судьбами у нас в Нижнем?
Загорский коротко
отвечал, что в Нижнем он проездом
и едет кое-куда по личному
делу. — Знаю твои дела, —
промурчал Николас. — Его
превосходительство господина,
тайного советника сопровождаешь.
Вчера во второй половине
дня в город явились. — А если
знаешь, чего же ты спрашиваешь? —
парировал Нестор Васильевич. — И, кстати
сказать, ты-то сам как оказался
в Нижнем? Да еще и в должности
жандармского командира.
Ты ведь, насколько я помню, в
Драгунах служил? — Назаров
только руками развел. — Нет, сошлись
характерами с начальством.
Один раз не сошлись, второй...
Вот он на все плюнул,
да и перешел в жандармы.
Служба не слишком почетная, зато нужная
государству. Да и оплачивается
недурно. Но, впрочем,
что это не все о нем, да о нем...
Пусть лучше Нестор скажет, как ему
самому служится. Он ведь, как известно,
по дипломатическому направлению пошел.
Служба, кажется, не дурная,
вот только опасная немного.
— Опасная? — удивился Загорский.
— Что ж в ней опасного,
позволь узнать? — Ну, как же,
— отвечал штаб сротмист. — Ни для
никого не тайна. В неровный час
дружию навстречу с создателем
отправят. Иде же
несть ни болезни, ни печали,
ни воздыхания, но жизнь
бесконечная. Загорский
удивился. Кто же это его отправит-то
и почему вдруг?
— Да уж найдут-с, добрые люди
отправят, — как-то многозначительно
отвечал Николас.
— Возьми хоть других дипломатов.
Кто-то же отправил на тот свет
Грибоедова, Куммерау
или вот, к примеру, Александра Бёрнса.
Разве же они не погибли
страшной смертью при исполнении
своих дипломатических обязанностей?
— Ну, ты уже берёшь крайности,
эксцессы, —
пожал плечами надворный советник.
— Всё это случилось во время войны
в краях суровых, диких. Навганистан,
Иран, Турция и всё в том же роде.
— Ну, а Маргарит,
— прищурился Назаров,
— тот самый Август Раймонд.
Он ведь, кажется, погиб не во время
войны и не в Афганистане каком-нибудь,
а как раз в твоём любимом Китае.
Надворный советник
махмурился. — Ну, во-первых,
не Маргарит, а Магарит,
— сказал он, — во-вторых,
не могу понять, чего ты от меня добиваешься
своими жуткими историями.
Назаров обезоруживающе
улыбнулся. — Да ничего он не добивается.
Просто рад видеть старого друга,
сделавшего к тому же прекрасную карьеру.
Известного, между прочим,
не только как отличный дипломат,
но и как замечательный детектив.
Вот только что, скажите,
такому гениальному детективу делать
в дипломатическом ведомстве?
Ему бы в их жандармском
корпусе врагов Отечества
ловить. Вот бы где он
с его талантами развернулся.
Да он у них через пять лет
был бы не надворным советником,
а целым генерал-майором, звался
превосходительством, вся грудь в орденах.
А там, чем чёрт не шутит,
и сам сделался бы шефом жандармов
с его-то умом.
— Понятно, — сказал Загорский,
несколько успокаиваясь.
— С этого и надо было начинать.
Так бы прямо и сказал без околичности,
что вербуешь в жандармы.
Мне, между прочим,
уже от вашего шефа, генерала Оржевского,
передавали кое-какие
предложения на этот счёт.
— И что ты сказал?
— прищурился Назаров.
— Сказал, что подумаю.
— И что надумал?
— Ничего.
Мне и в дипломатах неплохо.
Штабс Ротмистер вздохнул
и уселся обратно за стол.
Вот пусть только Нестор не обижается,
а как был он дураком,
несмотря на весь свой ум,
так дураком и остался.
— Что такое, в конце концов, дипломатия?
Нынче здесь, завтра там.
А то ещё загонят в какую-нибудь Антарктиду
и соси там лапу, околивай на морозе.
— Нет у нас с Антарктидой
дипломатических отношений,
— перервал его Нестор Васильевич.
— Хотя бы потому, что это
и не государство никакое,
а гигантский кусок промороженной земли.
С кем там дипломатические отношения налаживать?
С пингвинами?
Назаров только руками развёл.
Насчёт Антарктиды
это он, конечно, фигурально выразился.
Пусть не Антарктида, пусть Африка.
Сошлют в какой-нибудь Тунис
и прыгай там с голой задницей
по пальмам, купно с аборигенами
до конца жизни.
Загурский заметил, что
у Николаса несколько привратные
представления о быте
и развлечениях тунисцев.
Так или иначе, переходить в жандармы
он не намерен и, более того,
удивлён, что его пытаются переманить,
используя для этой цели
его дружеские чувства к Назарову.
Засим, пожалуй, он откланивается.
Перед отъездом ещё
хотел сходить посмотреть ярмарку,
а вечером покидает Нижний.
Назаров опустил глаза.
Было видно, что ему немного стыдно
за разыгранное перед Загурским
представление.
— Ну, прости, Нестор, прости, —
проговорил он сокрушённо.
— Сам понимаешь, человек я подневольный,
что велели, то и делаю,
хотя, признаюсь, и сам был бы рад
видеть тебя в наших рядах.
Надворный советник отмахнулся.
— Ничего, не стоит разговоров.
Впрочем, беседа их
всё равно была полезна.
Он узнал, что за ним присматривают
подопечные господина Оржевского.
Всё равно, как за бомбистом
каким-нибудь.
Хотя, видит бог, бомбист и
революционер из него никуда не годный.
Назаров только было
открыл рот, чтобы ответить на этот
кехидный пассаж,
как дверь растворилась без стука,
и на пороге возник Вахмистер Песцов.
Вид он имел взволнованный,
а аккуратные каштановые усики
вздыбились, как будто при виде
землетрясения.
Штабс-ротмистер перевёл на него
недовольный взгляд.
— Ну, — сказал несколько раздражённо,
— что ещё стряслось?
Вахмистер опасливо покосился
на Нестора Васильича.
— Мне заткнуть уши? —
иронически осведомился Загорский.
Штабс-ротмистер секунду мялся,
потом всё-таки велел
подчинённому говорить смело.
— Его высокоблагородие наш человек,
его бояться нечего.
— Так что позвольте
доложить,
господина Забелина убили?
Слегка откашлившись, промолвил
Вахмистер. Назаров с
грохотом поднялся, на пол повалился
стул, на котором он сидел. Он вышел
из-за стола и буравил взглядом
сжавшегося Вахмистера.
— Как убили?
— рявкнул он. — Кто?
— Острым предметом вбок.
По видимости, ножом.
Вытянувшись во фронт, отвечал Песцов.
— Прямо в доме у меченина Шкодина.
Он там комнату снимал.
— Вот дьявол! — сказал Назаров.
— Только этого для полного счастья
нам не хватало. И в полном
расстройстве уселся прямо на стол.
Загорский с интересом
следил за эволюциями его лица,
на котором ярость быстро сменилась
глубоким разочарованием.
— Позволь спросить, дорогой
Николас, что за птица
эта, Забелин, что ты о нем так
скорбишь? — осведомился Нестор
Васильевич. — Едем со мной, по дороге
расскажу. Назаров поднялся и решительно
пошел к выходу. Загорский
пожал плечами, встал со стула и
двинулся следом. Последним
кабинет покинул Вахместер Песцов.
Дорогие друзья!
Вы прослушали фонограмму,
созданную издательским домом
«Союз» и издательством
«Покидышев и сыновья».
Копирование, воспроизведение,
переработка и иное использование данной
фонограммы или любой ее части
без согласия правообладателя
является незаконным
и влечет уголовную, административную
и гражданскую ответственность
в соответствии с законодательством
Российской Федерации.
Все права защищены.