Представляем вашему вниманию рассказ Брендона Флеминга "Ловушка", который входит в цикл сборников "Классика зарубежного детективного рассказа", где собраны лучшие рассказы выдающихся зарубежных писателей.
Издательский дом «Союз» и издательство «Покидышев и сыновья» представляют.
Захер-Мазах. Продажа фамилий.
Это был день скорби для сынов Израиля,
день великого волнения умов,
когда до Галицийского городка Крейсштадта
достигло повеления императора Иосифа II
о том, чтобы евреи избрали себе фамилии,
которыми они отныне и имели называться.
Словно при возникновении опасности от пожара
всполошилось робкое еврейское население,
наполнявшее собой массу деревянных домиков
улицы Юдангассе,
где оно жило до нельзя скученное,
размещаясь иногда по две семьи в одной комнате,
разделенной тонкой дощатой перегородкой.
Все кричали, все суетились,
все жестикулировали столь усердно,
свойственно только взволнованному еврею.
За всеми ахами и охами,
за всеми жалобами на нежданную напасть
пришлось, однако, исполнять волю императора.
Тогда возникла идея,
равно распространившаяся среди оборванного бедного населения,
как и среди богачей,
облеченных в шелки, меха и бархаты,
идея избрать себе, по крайней мере, фамилий,
которые приятно ласкали бы ухо каждого честного еврея.
В это же время правительственные чиновники,
командированные для выполнения императорского приказа,
приготовлялись приступить к своей сложной,
обильной письмом работе
и являли собою нечто вроде горячего камня,
шлепнувшегося с неба примехонько
в кучу еврейского населения Крейсштадта.
Не наступил еще первый день фамильных записей,
как супруга начальника вновь испеченной канцелярии, Гробахера,
явилась в домашнем неглиже среди подчиненных своего мужа.
Маленькая женщина сияла каким-то нетерпеливым восторгом,
бросала вокруг ласково повелительные взгляды.
Она тоже имела идею.
«У меня родилась в голове прекрасная мысль»,
начала она, обращаясь ко всем окружающим
и, главным образом, к мужу.
«Воля императора насчет фамильных записей должна быть исполнена.
Пусть так.
Наш милостивейший монарх пожелал,
чтоб все евреи, подобно христианам,
имели каждой свою фамилию,
но он не дал нам указаний относительно того,
какими должны быть эти фамилии.
В приказе ничего по этому поводу не значится».
Она торжественно взглянула на окружающих,
словно Наполеон I на своих маршалах.
Верно согласился ее супруг,
захвативший при этом хорошую понюшку табаку
из своей золотой табакерки.
«Только я не вижу, что же из этого следует».
Госпожа Гробахер улыбнулась с выражением снисходительного сожаления.
«Или я совсем не знаю евреев», продолжала она,
«или я не ошибусь, сказав, что
все они захотят избрать себе по возможности красивые фамилии».
«Конечно», — согласился опять супруг,
«и пусть их.
Мы им дадим такие красивые фамилии,
каких они пожелают».
«Дадим? Но вот при каких условиях?»
пояснила свою идею ловкая дама.
«Эти красивые фамилии
они должны у нас покупать».
«Вот так идея!»
Потирая в восторге руки,
воскликнул комиссар Штейнек.
«Вы, милостивая государыня,
должен я сказать,
изобрели нечто гениальное».
Все были в восторге.
Даже полуослепший канцелярист,
глаза которого были защищены
огромным зеленым козырьком,
даже он порывался сказать комплимент
изобретательнице новой доходной статьи.
Один только Гробахер усомнился
и немного струсил.
«Ты забываешь, душа моя»,
заговорил он,
хорошенько высморкавшись,
«что ты говоришь
в правительственной канцелярии
фамильной переписью
среди господ чиновников Его Величества».
«Та-та-та-та-та-та-та»,
иронически заметила дама.
«Служебные обязанности
господ чиновников требуют,
чтобы приказ Его Величества
был в точности исполнен.
И сверх того,
обязанности эти
совершенно не исключают возможности,
господа чиновники
имели от этого и некоторые выгоды
лично для себя».
«Ну-ну, мы посмотрим,
мы посмотрим»,
пробормотал Гробахер,
усиленно сморкаясь.
Насколько гордилась
госпожа Гробахер
своей идеей,
настолько же старательно
все чиновники фамильной переписи
устремили свои душевные силы
к тому, чтобы исчерпать
сколько возможно
и сколько можно.
Дело пошло отлично.
Евреи быстро поняли
главную суть операции,
и началась правильная торговля
в стенах канцелярии,
куда должны были являться
представители еврейского населения города
за получением фамилии.
Кто платил блестяще,
тот получал и блестящую фамилию.
Кто платил хорошо,
тому давали фамилию хорошую.
Кто платил порядочно,
тот приобрел себе
сносную фамилию.
А кто не платил ничего,
тому приходилось солонать
чиновничьего юмора и остроумия
над ним практиковавшегося.
Тогда-то богачи-евреи
и получили свои прекрасные фамилии.
Тогда-то и народились на свет
все эти Фельхенфельд,
фиалковое поле,
Гольдрейх, золотой богач,
Мондбах, лунный источник,
Диамант-бриллиант,
Рубинштейн, рубин-камень
и прочие.
Менее богатые,
но все же состоятельные евреи
приобрели себе фамилии вроде
Нузбаум-орешник,
Дукат-золотая монета,
Шармант-прекрасный и прочие.
Менее состоятельным отведены были
по части изобретения фамилий
области географии и обыденной жизни.
Был человек родом из Вены,
назвали его Винер.
Вышел его отец из Варшавы,
он получил фамилию Варшавского.
Прихватили на помощь имена отцов,
отчего вышли
Дэвидсон, Соломонсон, Абрамсон,
Иогансон и так далее.
Самые бедные евреи
получили свои фамилии
из области предметов
обычного житейского употребления.
Явились Эссик, Уксус,
Пфеффер-перец,
Амэйзен, Муравей
и другие более или менее лишенные
всякого блеска фамилии.
Первым явившимся в канцелярию
был богач-купец Мелех.
— Что вам угодно? —
обратился к нему комиссар.
— Что мне угодно?
— Что же может быть мне угодно,
господин комиссар,
раз что я пришел за новой фамилией,
как не получить хорошенькую,
приятную фамилию?
Комиссар чуть заметно
сказал — важно чинить перо.
— Это не так легко,
как вам кажется, —
серьезно проговорил канцелярист.
— У нас имеются списки,
и мы должны все делать,
руководствуясь именно ими
и алфавитным указателем.
Он вооружился толстейшей тетрадью
и начал глубокомысленно
перелистывать ее.
— Вы получите фамилию
Шепс, господин Мелех.
Наконец изрек он.
— Шепс!
— волновался еврей.
— Что же это за фамилия Шепс?
— Как могу я называться Шепсом,
если Шепс по-немецки значит
баран, дурак?
И еще бог знает что в этом роде.
Все будут пальцами показывать
на богача Мелеха,
не сумевшего выдумать себе
ничего лучше Шепса.
Шепс — животное.
Как может человек называться Шепсом?
Так только ругают глупых людей.
— Конечно, тут можно
кое-что устроить.
Нужно вызвать его канцелярист.
Но для этого нужно
отложить в сторону
весь порядок записи,
а это создает много лишней работы
по переписке этой тетради.
— Я охотно заплачу.
Очень охотно заплачу
за ваш труд.
— Хорошо, — сказал канцелярист.
— Сначала вы заплатите,
господин Мелех,
а потом молчите про это,
так как иначе я могу
лишиться своего места,
если вы на таком условии.
— Понимаю, понимаю,
господин Крунгольц.
И успокоенный Мелех
сложил руки на своем круглом животе.
— Что же я должен заплатить вам?
— Если вы дадите двадцать дукатов,
вы можете сами
избрать себе фамилию.
Мелех со вздохом
достал свой кошелек
и отсчитал двадцать дукатов.
— Только уж я прошу вас,
— сказал он.
— Дайте мне за такую плату
самую лучшую фамилию,
какую вы можете выдумать,
господин Мелех.
Случалось ли вам, например,
любоваться в ясную ночь
небесным сводом?
Начал со сладенькой улыбочкой
канцелярист,
спрятавший двадцать дукатов Мелеха в стол.
— Что может быть лучше
звездного мира?
— Вы хотите сказать,
что я должен называться Штерном,
то есть звездой?
Это было бы недурно,
но не находите ли вы,
что это имя слишком коротко
для двадцати дукатов?
— Разумеется.
Но ведь звезды бывают разные,
господин Мелех.
Есть большие и малые звезды,
есть такие, что чуть видны,
а есть и другие,
которые блестят ярко.
Так дайте мне, по крайней мере,
такую звезду,
которая была бы и большая,
и светила ярко,
как Лихтенштерн.
— Знаете, что придумал канцелярист?
Назовитесь вы Лихтенштерн.
Это даже напоминает
Лихтенштейна,
князя Лихтенштейна.
— А-а-а,
славный вы человек,
господин Крумгольц.
Именно Лихтенштерн.
Отличная фамилия,
это я должен сказать.
Записывайте меня Лихтенштерном.
Канцелярист начал вписывать в книгу
Мелеха,
а Мелех из всех сил
старался рассмотреть
через плечо пишущего,
то ли он пишет, что надо.
Убедившись, что прекрасное имя
занесено в протокол
рядом с его прежним именем,
он дал Крумгольцу еще Гульден.
Мелех тотчас понял,
что двадцать дукатов
взяты с него не для канцеляриста,
и отправился домой
при исполненной гордости.
Жена и дети
такую же фамилию дали тебе.
Лихтенштерн,
важно заявил Мелех,
сиявший на этот раз
не только как звезда,
но походивший в этом смысле
даже на солнце.
Ну, дети,
важно обратилась мать
к ребятишкам Мелеха.
Помните, теперь мы называемся
Лихтенштерн.
Мелех при этом однако вздохнул.
Ему припомнились его
несчастные двадцать дукатов,
и он отправился,
и намек канцеляриста на уголовщину.
В то же время другой еврей,
робкий бедняга,
добродушная весолом,
сидел в своей крохотной лавочке.
Ловчонка была
не только крохотная,
но и низенькая.
Высокий человек едва ли
поместился бы в ней,
не пригнув слегка головы.
Расположенное в подвале помещение
было таково, что лишь изредка,
да и то какой-то жалкой полоской
был бы солнечный луч,
чтобы поиграть слегка,
так примерно на протяжении
одного фута и еще одного фута
не вполне казенного,
на грубых тканях,
сваленного в кучу старого платья
и на всякой рухляди.
Никто, конечно, в точности
не мог бы определить,
какие именно предметы покупал
и продавал весолом.
Собрано было в его ловчонке
решительно все.
Это был целый мир
хлама, лома
всех видов и образцов.
Даже между своими собратьями,
евреями-старьевщиками,
овесолом отличался
наименьшей коммерческой брезгливостью
в выборе скупаемого им товара.
Тут были и рваные башмаки,
и старые ржавые поломанные замки,
но и были и старые забытые часы,
по какой-то ошибке
попавшие в лавочку овесолома.
Конечно, они почти не шли
и, во всяком случае,
останавливались каждые четверть часа,
но все же это была вещь,
и вещь, видная
среди массы товара бедняка овесолома.
Были даже шелковые платья,
конечно, из числа таких,
которые сильно попорчены мышами.
Посреди всех этих сокровищ
сидела Рахиль,
жена овесолома,
дочери его Ревекка и Исфиль,
сын Йосель
и еще трое малышей и ребятишек.
Все это волновалось
и перемыслили о том,
какую бы выбрать фамилию,
чтобы она прелестью своей
поразила не только
весь Крейсштадт,
но, если возможно,
весь народ израильский.
Рахиль предложила Готвельта,
Божий мир,
ну, а овесолом покачал головой.
«Не призывай имени Господа
твоего в суе»,
проговорил он.
«Назваться Готвельт
привлекает людей
в постоянные искушения».
«Гольдман»,
предложила Исфиль.
«Гольдман — золотый человек,
прекрасная фамилия.
Как могу я назваться Гольдманом,
когда мы почти голодаем от бедности?
Это вызовет только насмешки
над нами.
А вот что ты скажешь
насчет фамилии Лилиенталь,
долины лилий?»
«Ну, тату», — возразил Йосель.
«Потяни только немного носом
и пахнет здесь у нас.
Люди прямо будут говорить,
чего он не назвался лучше
Свебельталем.
Луковая долина».
Эти рассуждения продолжались
до обеда, за обедом,
после обеда.
Все не находилось
такой фамилии,
которая была бы и поразительно красива,
и не могла бы вызвать насмешек
и соответствовала бы
общественному положению овесолома.
Обсуждались всевозможные
сочетания слов,
пригодных для того,
чтобы составить фамилию,
но подходящего ничего не выходило.
Овесолом успел уже купить
у одной кухарки
только что сорванную
с зайца шкурку.
Он приобрел еще поднятую
на улице подкову.
Хорошие идеи фамилии
все не приходило в голову.
Вдруг, как раз в ту минуту,
когда он торговал
у вошедшего в лавку крестьянина
к нему прибежала вся семья
с радостными криками.
Тату, татучка!
кричал Арахиль.
Вот тебе фамилия,
лучше которой не подыщешь.
Ну, нетерпеливо обратился
к ней овесолом.
Левен мут!
Львиное мужество!
Овесолом только пожал плечами.
Разве я так мужествен?
Я, который не убью и мухи,
заговорил он.
И, по правде сказать,
на левую фигуру,
облеченную в засаленный
длиннополый кафтан,
на его бутылочного цвета глаза,
жиденькую бороденку
и пару пейсов,
робко спускавшихся на его висках,
трудно было заподозрить его
в львином мужестве.
Назовись я Левен мут,
всякий будет вправе
предполагать во мне
какого-то Самсона.
И чего доброго на меня
так навросится все,
говорит всякий,
что я вовсе не лев,
а скорее ягненок.
Рахиль ушла огорченную,
огорчилось и все
сбежавшееся семейство.
Все они удалились
из лавочки домой
и, печально проведя вечер,
так и легли спать огорченными.
В среди ночи Рахиль
разбудила мужа.
Овесоло, знаешь,
как можно назваться?
Назовись Атлас.
Пожалуйста, спать спокойно.
Рано утром проснулся он
и с сияющим лицом
обратился к домашним.
Жена, дети,
заговорил Овесоло.
Подите все ко мне.
Я нашел фамилию.
Золото и драгоценные камни
— достояние богатых.
Но солнце,
по воле Господа,
светит равно для всех.
Оно принадлежит и богатым,
и беднякам.
Назовусь Зонан Глянц.
Солнечное сияние.
Это ли еще не имя?
А?
Все были поражены изумлением.
Никто не возразил ни слова.
Овесолом торопливо оделся,
вышел на улицу
и через несколько минут
стоял у двери канцелярии переписи
как раз за два часа
до открытия канцелярских работ.
Со спокойной душой,
после терпеливого ожидания
вошел он в канцелярию,
мрачную, темную,
обширную комнату,
на цыпочках приблизился
к канцеляристу Крумгольцу
и почтительно начал созерцать
и изучать его персону
и группировавшиеся вокруг нее
повсюду чернильные кляксы и пятна.
— Что тебе надо? —
грубо обратился к нему канцелярист.
— Что же мне надо?
Конечно, я пришел для того,
что господин император
приказал всем бедным евреям
получить хорошие новые фамилии,
вроде того, как оно есть у христиан.
— Ну, как же ты хочешь называться?
— Если вы не имеете ничего против этого,
я бы хотел называться Зонан Глянц.
— Что?
— Как ты сказал, —
заволновались чиновники.
— Зонан Глянц?
— Зонан Глянц! — повторил Крумгольц.
— Ты, кажется, думаешь,
что так-таки ничего и не стоит называться
Зонан Глянц?
Можешь ты сколько-нибудь соответствовать
сам-то такой фамилии?
— Зонан Глянц!
Этакой фамилии стоит сто гульдонов!
— Есть с тобой сто гульдонов!
Все чиновники расхохотались,
и Виссалом с конфуженными насмешками
отправился домой.
— Ну, что? — спросили его там.
— Разрешили тебе называться
Зонан Глянцем?
— А разве у меня есть на это
сто гульдонов? — завопил бедняк.
— Я бы их охотно дал за такую фамилию,
да если их нет,
мы не в состоянии заплатить что-нибудь
и должны довольствоваться такой фамилии,
которая будет бедна, как мы сами.
— Да что такое имя?
Что такое фамилия?
Не место красит человека,
сказано в Талмуде,
а человек-место.
То же и с именем.
— А срамить, что ли, хочешь нас?
— заволновалась Рахиль.
— Значит, мы должны получить
какую-нибудь скверную фамилию?
Или тебе жаль денег,
даже в таком важном случае?
Если ты не можешь дать сто гульдонов,
ну дай хоть один-два дуката,
чтобы только получить что-нибудь порядочное.
И двадцати грошей не дам я
за такие пустяки, как прозвище.
— Видишь, тату, —
укоризненно заговорила Эсфиль,
— ты теперь заговорил
совсем иное, чем прежде.
— Даже птицы небесные презирают
излишнюю жадность, —
наставительно начала Рахиль.
— Если ты дашь один дукат,
я добавлю другой,
тот, что у меня зашит
в старом чулке.
Все начали кричать, волноваться,
все сетывали на Весолом.
Ревека даже расплакался.
А Весолом был мягок по натуре,
и потому скоро он изъявил согласие
дать два дуката за фамилию.
— Знаешь что, Рахилька, —
ласково заметил он, —
если солнце стоит так дорого,
то не удовлетворится ли нам
свечкой?
Ведь и она светит изрядно.
Возьму-ка я фамилию
Кертсоншейн,
луч свечи.
Снова Весолом появился в канцелярии
и опять начал изучать
персону Кромгольца
с его зелеными нарукавниками.
Но на этот раз он прямо положил
на край стола один дукат
и уже только положив его,
заговорил насчет фамилии
Кертсоншейн.
— Что ты воображаешь, —
сергит заговорил канцелярист.
— Кертсоншейн — тоже фамилия,
которая, по малой мере,
стоит пяти дукатов.
Может быть, ты добавишь
еще четыре дуката, Весолом?
А Весолом вздохнул
и с прискорбием вынул еще дукат,
который положил рядом
с первым на стол.
— Я хочу заплатить,
что могу, — проговорил он.
— Сделайте мне честь,
позвольте за два дуката
мне приобрести фамилию Кертсоншейн.
— Нет, это не идет,
любезнейший я Весолом,
право не идет, —
уверял Кромгольц.
— Ну так позвольте мне
называться Грюнблат,
зеленый лист.
Чиновники начали опять
смеяться над ним.
— Что такое два дуката?
— Какие-нибудь панталоны,
которые человек проносит
год или два, а не имя,
которое он таскает
на себе целую жизнь.
За два дуката мы дадим тебе
фамилию Цукергут,
сахарная шляпа,
или Эйзенштейн,
железный камень.
А Весолом был поражен
как гром.
Ему казалось невозможным,
выйдя из дому торжественным
зонным глянцем,
взял свои два дуката
и снова вышел за дверь.
Подумав за дверью немного,
он вошел в канцелярию
и, подойдя к канцеляристу,
сказал, — Я прибавлю
два двадцати грошевика,
но не делайте меня несчастным
и дайте мне фамилию Грюнблат.
Господь наградит за это
вас, детей ваших и внуков.
Канцелярист только покачал головой,
а комиссар закричал сердито —
ты никак торговаться с нами хочешь?
Ты, кажется, считаешь нас жидами?
— Если вы не хотите дать мне
хорошие фамилии, —
заговорил о Весолом робким,
наукоризненным шепотом,
нагнувшись к Крумгольцу,
как будто он хотел
разбудить спавшего человека,
— то и я не желаю заплатить
два дуката и два двадцати грошевика
за фамилию, которая и одного
крейцера не стоит.
Он подождал одно мгновение
и, если не последовало,
то вышел из канцелярии.
При этом он довольно сильно
хлопнул дверью.
Не прошло, однако, пяти минут,
как и Весолом опять торчал
перед столом Крумгольца
и плачущим голосом бормотал.
Так как у меня нет денег,
то я, пожалуй, прибавлю
двух цыплят и одни чудесные
панталоны для господина канцеляриста.
Я купил их от графа Комаровского.
Но уж назовите меня тогда
Зонан Глянц.
Он был в эту минуту храбр,
как лев, и потому смело
положил перед Крумгольцем
серебряную монету в десять крейцеров.
Это уж прямо за ваши труды,
господин Крумгольц.
Пишите же меня ради бога
Зонан Глянцем.
— Убирайся ты прочь, —
заорал тот на него.
— Что ты нас за нищих,
что ли, принимаешь?
У нас нет времени на то,
чтобы толковать да спорить с тобой.
Не хочешь называться Цукергутом,
так будешь ты Кновлоух.
Чеснок.
Вот тебе и весь сказ.
В эту минуту отворилась дверь,
и в канцелярию вошла
хорошенькая молоденькая вдова еврейка,
по-видимому, весьма состоятельная.
На мгновение в душной,
пропитанной табаком атмосфере канцелярии
пахнула запахом тончайших духов.
Прошедшая щеголяла
и хорошим шелковым платьем,
и нежной меховой накидкой,
и блестевшими отовсюду
драгоценными камнями.
Она обратилась прямо к комиссару,
который с самой галантной улыбкой
вскочил с места и подал
вошедший стул.
— Я уверен, — заговорил он
любезным тоном, —
вы пожаловали, чтоб порадовать нас
новой хорошенькой фамилией,
которую вы себе избрали.
— Ах, я буду очень благодарна,
если вы сами изберете мне фамилию
и рады заплатить,
что следует по таксе.
— Пожалуйте сюда, —
пригласил ее канцелярист
к своему столу.
Еврейка вынула из кошелька
несколько золотых монет
и положила их перед Крунгольцем.
На физиономиях чиновников
выразилось дружественное расположение.
— Но как мы, простые смертные, —
начал комиссар, —
сможем выбрать для вас
подходящую фамилию.
При виде вас человек думает,
что перед ним стоит
сама Венера,
только что вышедшая из пены морской.
Даже фантазия полуслепого
канцеляриста Крунгольца
разыгралась при виде
красавицы-еврейки и ее дукатов.
Он начал стыдливо прикрывать бумагами
окружавшие его чернильные пятна на столе.
— Я осмелюсь заметить, —
проговорил он, —
что именно хорошо бы было,
чтобы в новой фамилии молодой дамы
имелось что-либо намекающее
на происхождение богини любви и красоты.
Поэтому я предложил бы им
называться Веленгейм,
родившаяся в волнах.
— Нет, нет, —
перебил его комиссар, —
вы только взгляните на эти щечки, розы.
Впрочем, вы ведь, Крунгольц,
видите-то плохо,
и вы скажете, что дама
не розы, даже не розы,
этого мало.
— Розенгартен.
— Нет, Розенталь, долина роз.
Вот ваша истинная фамилия.
Хорошенькая вдова
улыбнулась довольной улыбкой,
и ее занесли в протокол
с новой фамилией Розенталь.
Она вышла из канцелярии,
а веселом снова приблизился к столу
и плаксиво заговорил.
— Не делайте меня несчастным,
господин комиссар
— что, этот осел еще здесь?
— закричал комиссар.
— Если ты не хочешь называться
Кноблоух,
то пусть ты будешь Оренблезер,
дугящий в уши,
чтоб ты не трещал нам в уши
понапрасну.
Так и знай, ты — Оренблезер.
Но дело опять прервалось.
Вошел портной Абурель,
который, приблизившись к комиссару,
заговорил непритязательно,
но и с видом человека,
знающего себе цену.
— Что прикажете мне уплатить?
— Ваша милость знает
мои денежные обстоятельства.
Комиссар пошептался с канцеляристом,
протокол тотчас был написан,
и портной ушел из канцелярии
с новой фамилией Гоник.
Мет.
— Господин комиссар!
— Дорогой господин комиссар!
— завопил снова веселом,
но его никто не слушал.
— Ужели же нет в вас
справедливости настолько,
чтобы меня, человека почтенного,
семейного,
назвать каким-то Оренблезером?
— Что же, тебе эта фамилия не нравится?
— закричал на него комиссар.
— Ладно.
Так ты будешь называться Ганс.
— Гусь!
Я над собой что-нибудь сделаю,
если вы дадите мне такую фамилию.
— отчаянно затраторило веселом.
— Разве я могу летать?
Препешка же какая-нибудь,
чтоб так надо мной надругаться.
Я бедный, но честный еврей.
Опять его прервали.
Вошел Шемюэль, извозчик.
Человек не богатый,
не богаче веселома,
но умевший так подольститься
к комиссару,
таких наговорить ему комплиментов,
что ими осталась бы
довольно даже женщина.
От комиссара Шемюэль
подошел к канцеляристу.
И здесь тоже подъехал
ловчее чего нельзя.
Затем он положил на стол
два гульдена.
Комиссар смеялся,
глядя на его пролазнические штуки.
— Знаешь, как ты должен называться?
— сказал он Шемюэлю.
— Ты будешь называться
Шмейхлер, листец.
Нравится это тебе?
— А отчего бы оно и не понравилось?
— заметил равнодушный извозчик.
— Кто богат?
— внезапно прервал
салон.
— Да ты доволен
своей судьбой,
сказано в писании.
Поэтому я сохраню во имя Господа
денежки мои при себе
и буду равно доволен
всякой фамилии.
— Возвратите мне
мои десять крейцеров,
господин канцелярист,
что я давеча положил перед вами.
— Так он уже теперь
не хочет заплатить
ни одного крейцера?
— нету из кармана
и швырнул ее о виссолому.
А комиссар взял протокол
и начал самолично
вписывать новую фамилию о виссолому.
Несчастный со страхом
взглянул ему через плечо
и отпрыгнул вне себя
от ужаса.
— Ну, быть беде,
господин комиссар, быть беде!
— отчаянно закричал он.
— Господь покарает вас.
Вместо вареных нудлей
вы будете есть
мясные стружки
и пусть вместо табаку
нюхаете вы песок.
— Как ты смеешь!
— закричал канцелярист.
— Ты нас еще оскорблять вздумал?
Но в эту минуту комиссар
схватил о виссолому за шиворот
и вытолкал за дверь.
Бедняга не столько сбежал,
сколько слетел с лестницы
и опомнился только,
когда вышел на площадь.
Пока виссолом дошел до своего дома,
он, однако, почти забыл
о его изгнании из канцелярии,
опомнил только свою новую фамилию.
Домашние окружили его толпой.
— Ну, как же ты называешься?
— нетерпеливо спрашивала жена.
— Да что же ты молчишь
или не можешь сказать?
— Как я называюсь?
— повторил о виссолом
голосом человека,
покорившегося горькой судьбе.
— Ты видишь перед собой
несчастного человека.
— Я о виссолом
— лаузер,
вшивец,
искатель вшей.
— Что же это за имя?
— лаузер, — закричала жена.
— Что же это за имя?
— лаузер, — закричали за нею дети.
— Что это за имя?
— со вздохом сказала виссолом.
— Имя, правда,
не очень опрятное,
но зато обошлось оно
дешево.
Дорогие друзья,
вы прослушали фонограмму,
созданную Советским Домом Союз
и издательством
«Покидышев и сыновья».
Копирование, воспроизведение,
переработка и иное использование
данной фонограммы
или любой ее части
без согласия правообладателя
является незаконным
и влечет уголовную, административную
и гражданскую ответственность
в соответствии с законодательством
Российской Федерации.
Все права защищены.