ПРИДУМАННАЯ ИСТОРИЯ, КОТОРОЙ ВЕРИШЬ. Размышления о силе искусного слова

Придуманная история, которой веришь. Размышления о силе искусного слова. Пару дней назад, зайдя в Фейсбук, первое, что попросило меня себя прочесть, оказалось проникновенным. Видимо, Фейсбук изучил мои вкусы за 13 лет родства с ним. Прочтённое оказалось рассказом Поустовского, который назывался «Старый повар». Не задумываясь о документальности происходящих в рассказе событий, я поверила ему. Но всё же в какой-то момент решила спросить А.И. достоверные ли события лежат в основе рассказа. А.И. в обычной для робота нейтральной и обтекаемой манере вежливо предоставил мне нужную информацию. Встреча старого умирающего повара с великим Моцартом оказалась художественным вымыслом. Не будучи давнишним журналистом, я и не задалась бы вопросом о подлинной документальности рассказа. Но каким же незамысловатым, тругоцельным и неоспоримо реальным он был! Мои размышления понеслись в жизнь Константина Георгиевича, о которой я мало что знала, хотя была его поклонницей далёкие школьные советские годы, дабы лирическая и пейзажная проза писателя входила в школьную программу по русской литературе. Паустовский родился 31 мая 1892 года, умер 14 июля 1968 года. Валерий Дружбинский, работавший у Паустовского литературным секретарём в последние годы его жизни, пишет в своих воспоминаниях. Удивительно, но Паустовский ухитрился прожить время безумного восхваления Сталина и ни слова не написать о вожде всех времён и народов. Ухитрился не вступить в партию, не подписать ни единого письма или обращения клеймящего кого-нибудь. Он изо всех сил пытался остаться и поэтому остался самим собой. Паустовский получил мировое признание при жизни. Его книги переведены на многие языки при жизни. Он был четырежды номинирован на Нобелевскую премию при жизни. Четвёртую должен был получить, но умер. Он смог остаться самим собой, вот что самое главное. На нас очень внимательно смотрят сверху, особенно в последнем столетии, в эпоху дьявольских бедствий, сотрясающих весь мир. Сможем ли мы прорваться сквозь гонения, страдания, несправедливость, ложь, лицемерие к своей изначальной доброте, заложенной в каждом без исключения? Те, кто сможет, вечная ему слава. Паустовский смог, поэтому вечная ему слава. Поэтому каждое созданное им слово, каждый созданный им образ, каждый символ, наполненный, дарованный ему свыше силой, который проникает, который веришь, который поднимает к источнику жизни благородный и лишённый распри, и вовсе не оказывается места порассуждать о вымысле. Итак, старый повар Константин Паустовский. В один из зимних вечеров 1786 года на окраине Вены в маленьком деревянном доме умирал слепой старик, бывший повар графини Тун. Собственно говоря, это был даже не дом, а ветхая осторожка, стоявшая в глубине сада. Сад был завален гнилыми ветками, взбитыми ветром. При каждом шаге ветки хрустили, и тогда начинал тихо ворчать в своей будке цепной пёс. Он тоже умирал, как и его хозяин, от старости и уже не мог лаять. Несколько лет назад повар ослеп от жара печей. Управляющий графини поселил его с тех пор в сторожке и выдавал ему время от времени несколько флоринов. Вместе с поваром жила его дочь Мария, девушка лет 18. Всё убранство сторожки составляли кровать, хромые скамейки, грубый стол, фаянсовая посуда, покрытая трещинами, и, наконец, клавесин, единственное богатство Марии. Клавесин был такой старый, что струны его пели долго и тихо в ответ на все возникавшие вокруг звуки. Повар смеялся, называл клавесин сторожем своего дома. Никто не мог зайти в дом без того, чтобы клавесин не встретил его дрожащим старческим голом. Когда Мария умыла умирающего и надела на него холодную чистую рубаху, старик сказал, «Я всегда не любил священников и монахов, я не могу позвать исповедника. Между тем мне нужно перед смертью очистить свою совесть». «Что же делать?» – испуганно спросила Мария. «Выйди на улицу», – сказал старик, «и попроси первого встречного зайти в наш дом, чтобы исповедать умирающего. Тебе никто не откажет». «Наша улица такая пустынная», – пошептала Мария, накинула платок и вышла. Она пробежала через сад, с трудом открыла заржавленную калитку и остановилась. Улица была пуста, ветер нес по ней листья, а с темного неба падали холодные капли дождя. Мария долго ждала и прислушивалась. Наконец ей показалось, что вдоль ограды идет и напевает человек. Она сделала несколько шагов ему навстречу, столкнулась с ним и вскрикнула. Человек остановился и спросил, «Кто здесь?». Мария схватила его за руку и дрожащим голосом передала просьбу отца. «Хорошо», – сказал человек спокойно. «Хотя я не священник, но это все равно. Пойдемте». Они вошли в дом. При свече Мария увидела худого маленького человека. Он сбросил на скамейку мокрый плащ. Он был одет с изяществом и простотой. Огонь свечи поблескивал на его черном камзоле, хрустальных пуговицах и кружевном жабо. Он был еще очень молод, этот незнакомец. Совсем по-мальчишески он тряхнул головой, поправил напудренный парик, быстро придвинул к кровати табурет, сел и, наклонившись пристально и весело, посмотрел в лицо умирающему. «Говорите», – сказал он. «Может, я облегчу ваши последние минуты и сниму тяжесть с вашей души по воле Божьей». «Я работал всю жизнь, пока не ослеп», – прошептал старик. «А кто работает, у того нет времени грешить». Когда заболела чахотка, моя жена, ее звали Мартой, и лекарь прописал ей разные дорогие лекарства и приказал кормить ее сливками и винными ягодами и поеть горячим красным вином. Я украл из сервиза графини Тун маленькое золотое блюдо, разбил его на куски и продал. И мне тяжело теперь вспоминать об этом и скрывать от дочери. Я ее научил не трогать ни пылинки с чужого стола. «А кто-нибудь из слуг графини пострадал за это?» – спросил незнакомец. «Клянусь, сударь, никто», – ответил старик и заплакал. «Если бы я знал, что золото не поможет моей Марте, разве я мог бы украсть?» «Как вас зовут?» – спросил незнакомец. «Иоганн Мейр, сударь». «Так вот, Иоганн Мейр», – сказал незнакомец и положил ладонь на слепые глаза старика. «Вы невинны перед людьми. То, что вы совершили, не есть грех и не является кражей, а наоборот может быть сочтен вам как подвиг любви». «Аминь», – прошептал старик. «Аминь», – повторил незнакомец. «А теперь скажите мне вашу последнюю волю. Я хочу, чтобы кто-нибудь позаботился о Марии. Я сделаю это. А еще чего вы хотите?» Тогда умирающий неожиданно улыбнулся и громко сказал. «Я хотел бы еще раз увидеть Марту такой, какой я встретил ее в молодости. Увидеть солнце и этот старый сад, когда он зацветает весной. Но это невозможно, сударь. Не сердитесь на меня за глупые слова. Болезнь, должно быть, совсем сбила меня с толку». «Хорошо», – сказал незнакомец и встал. «Хорошо», – повторил он. Подошел к клавесину и сел перед ним на табурет. «Хорошо», – громко сказал он в третий раз. И внезапно быстрый звон рассыпался по старошке, как будто на пол бросили сотни хрустальных шариков. «Слушайте», – сказал незнакомец. «Слушайте и смотрите». Он заиграл. Мария вспоминала потом лицо незнакомца, когда первый клавиш прозвучал под его рукой. Необыкновенная бледность покрыла его лоб, а в потемневших глазах качался язычок свечей. Клавесин пел полным голосом впервые за многие годы. Он наполнял своими звуками не только старошку, но и весь сад. Старый пес вылез из будки, сидел, склонив голову на бок и, насторожившись, тихонько помахивал хвостом. Начал идти мокрый снег, но пес только потряхивал ушами. «Я вижу, сударь», – сказал старик и приподнялся на кровати. «Я вижу день, когда я встретился с Мартой, и она от смущений разбила кувшин с молоком. Это было зимой в горах, небо стояло прозрачное, как синее стекло, и Марта смеялась, смеялась», – повторил он, прислушиваясь к журчанию струн. Незнакомец играл, глядя в черное окно. А теперь, – спросил он, – вы видите что-нибудь? Старик молчал, прислушиваясь. «Неужели вы не видите, – быстро сказал незнакомец, не переставая играть, – что ночь из черной сделалась синей, а потом голубой, и теплый свет уже падает откуда-то сверху, и на старых ветках ваших деревьев распускаются белые цветы. По-моему, это цветы яблони, хотя отсюда, из комнаты, они похожи на большие тюльпаны. Вы видите, первый луч упал на каменную ограду, нагрел ее, и от нее поднимается пар. Это, должно быть, высыхает мох, наполненный растаявшим снегом. А небо делается все выше, все синее, все великолепнее, и стаи птиц уже летят на север над нашей старой Веной». «Я вижу все это! – крикнул старик. Тихо проскрипела педаль, и клавесин запел торжественно, как будто пел не он, а сотни ликующих голосов. «Нет, сударь, – сказала Мария незнакомцу, – эти цветы совсем не похожи на тюльпаны, это яблони распустились за одну только ночь». «Да, – ответил незнакомец, – это яблони, но у них очень крупные лепестки». «Открой окно, Мария, – попросил старик. Мария открыла окно. Холодный воздух ворвался в комнату. Незнакомец играл очень тихо и медленно. Старик упал на подушку, жадно дышал и шарил по одеялу руками. Мария бросилась к нему. Незнакомец перестал играть. Он сидел у клавесина, не двигаясь, как будто заколдованный собственной музыкой. Мария вскрикнула. Незнакомец встал и подошел к кровати. Старик сказал, задыхаясь, – «Я видел все так ясно, как много лет назад, но я не хотел бы умирать и не узнать имя, имя». «Меня зовут Вольфганг Амадей Моцарт, – ответил незнакомец. Мария отступила от кровати и низко, почти касаясь коленом пола, склонилась перед великим музыкантом. Когда она выпрямилась, старик был уже мертв. Заря разгоралась за окнами, и в ее свете стоял сад, засыпанный цветами мокрого снега.