«Он не мог иначе». Непридуманная история психиатра Семёна Глузмана

Он иначе не мог. Непридуманная история о психиатре Семёне Глузмане. Семён Глузман не был человеком, который считал себя героем. Он считал себя просто профессиональным психиатром, который искренне хотел облегчить участь людей, страдающих тяжёлыми психическими заболеваниями. А когда узнал, что в Советском Союзе в психиатрические клиники попадают неугодные и неудобные властям люди, решил разобраться, действительно ли они психически больны. Он составил независимое судебно-психиатрическое заключение о генерале Петре Григоренко, участнике правозащитного движения, которого советская психиатрия объявила душевнобольным, и пришёл к выводу, что оснований считать Григоренко психически больным нет. За свою профессиональную и гражданскую позицию Глузман заплатил десятью годами несвободы, семью годами лагерей строгого режима и тремя годами ссылки. Боялся ли Глузман, выступая против карательной медицины в СССР? Да, боялся. Почему же его не остановил страх перед деспотичной системой? В документальном фильме из серии «Диссиденты и безумие» на канале «Настоящее время Глузману» задали тот же вопрос. Задумавшись и обаятельно улыбнувшись, он ответил, «А я знал, что меня пронесёт». А в другом интервью на вопрос, не жалеет ли он о том, что с ним произошло, Глузман говорит, «Каждый проживает свою жизнь сам. Я не жалею о том, что со мной было, хотя я и не хотел того, что произошло. Не хотел в тюрьму, боялся КГБ и не имел ни малейшего желания схлестнуться с этой организацией. Но всевышнему было угодно, чтобы всё случилось так, как случилось». В одном из своих ранних эссе Глузман пишет, «Бог внутренний, Бог совесть, Бог – эталон морали». Когда перед ним в упор оказывались правда и ложь, он выбирал правду и спасал её. Он не мог иначе. Родился Семён Фишелевич Глузман 10 сентября 1946 года. Умер 16 февраля 2026 года. А узнала я о нём лишь на днях, в канун его 80-летия, до которого не дожила его физическое тело. Хочу отблагодарить Семёна Фишелевича этой публикации за, наверное, за то, что не мог иначе. Надеюсь и верю, что его бессмертная душа услышит мою особую благодарность. Попав на занятия психиатрического кружка в начале первого курса мединститута в Киеве, куда поступил, продолжая семейную традицию, отец, мать, старший брат были врачами, Семён услышал от профессора слова, которые никогда не слышал ни до, ни после. Вы должны помнить, что ваши будущие пациенты – люди, обделённые счастьем и многими другими обыденными радостями жизни. И если вы будете злыми врачами, то это только добавит им неприятностей, усугубит их трагедию. И Глузману очень хотелось помогать этим людям. Он понимал, что профессия, которую выбрал, по сути, своей трагично. Тогда и в столичных, и в периферийных психиатрических клиниках случалось, что на одной койке лежали двое больных. Если один мочился в постель, это касалось и второго. Так жила советская психиатрия. Но чем чаще будущий врач видел эти страшные места, тем твёрже становилось его решение стать именно психиатром. Тогда же из передач западных радиостанций и статьи опального писателя Виктора Некрасова он узнал о злоупотреблении психиатрией в СССР. Молодой врач был потрясён тем, что человека можно не судить как преступника, а объявить психически больным и отправить на принудительное лечение на неопределённый срок. Такие больницы назывались специальными и находились в ведении МВД СССР. Там содержались убийцы, насильники, людоеды. И туда же помещали неугодных и неудобных властям диссидентов, объявляя их психически больными. Чего хотели диссиденты, которых так не любила советская власть? Они хотели жить по закону, который сама власть постоянно нарушала. Говорили, что политика должна быть моральной. Говорили правду. На суде адвокат Глузмана обратилась к нему по домашнему имени Слава и сказала, что беседовала с его родителями. Они просили его помнить, что не переживут, если сын получит максимальный срок – 10 лет. Глузман спросил, что он может сделать. Адвокат предложила ему отказаться от своих заключений по Григоренко и дать другие показания. Но Глузман ответил, что не может этого сделать. Тем самым он дал бы возможность преследовать других людей. Для него это было равносильно тому, чтобы взять верёвку и повеситься. А он хотел жить. На суде Глузман держался спокойно. Но людьми, дававшими показания против него, владел страх. Его близкий друг дал показания, о которых впоследствии раскаялся, но изменить уже ничего было нельзя. Глузман одобыл все семь лагерных лет без свидания с родными. После освобождения из лагеря перед отправкой в трёхлетнюю ссылку он хотел увидеть того самого друга, обнять его, успокоить и сказать, что всё хорошо, что он не держит на него зла. Но встретиться они не успели. Друг покончил с собой. Во время лагерного срока Глузман не раз объявлял голодовки, перенёс первый сердечный приступ. Во время одной из протестных голодовок чуть не умер. Он прекратил её, потому что понимал, жизнь дорога, и он не самоубийца. В лагере он совершил ещё одну почти невозможную вещь. Написал основной текст «Пособие по психиатрии для инакомыслящих». Идея такого пособия принадлежала Владимиру Буковскому, одному из наиболее известных советских диссидентов, не раз подвергавшемуся арестам и принудительной психиатрической госпитализации. Буковский успел написать предисловие, а после его ареста Глузман закончил работу и подписал её двумя фамилиями Буковского и своей. В 1976 году Владимира Буковского обменяли на генерального секретаря Коммунистической партии Чили Луиса Карвалана. Сам замысел пособия по психиатрии для инакомыслящих был почти невероятным для советского человека. Оно объясняло, как вести себя с психиатрами и как защищаться от ложного психиатрического диагноза, который государство могло использовать как орудие репрессии. Врач из ГУЛАГа учил людей защищаться от врачей, обслуживающих тоталитарную коммунистическую систему. В своём последнем интервью Глузман говорит «Я тяжело сидел. Голодовки, и протесты, и прочее. Когда я вернулся в этот ещё советский Киев, у меня не было ненависти. Может быть, потому что у меня был друг и учитель Иван Светличный. Потому что я много у него взял доброго, хорошего». В лагерях Семён Глузман писал и стихи. Вот одно из них. «Потом, когда-нибудь». Вернётся день, сумятица строк, Таинственностью выписанных знаков. Я восприму сегодняшний урок, Тоскующий по прошлому Иаков. Я подниму из паутины плед, Протру от пыли снег весенней ночи. Из этих снов, из этих слов и бед, Из этих зим и частых многоточий, Где пустотой означены слова, Где за словами вязкие длинноты, Где так болит молчанием голова, И мир болит раскаянием субботы. И ужаснусь упрямству своему И призраку в себе открытых истин, Утраченным годам и канувшим во тьму Своим надеждам, страхом, вером, мыслям. Я оглянусь на этот белый бред, Заполню словом созерцаний сумрак, И вспомню все, и ужаснусь во след. Потом, когда-нибудь, весенним теплым утром. 19 апреля 1977 год Спасибо вам, Семен Фишелевич.