Мальчик не хочет болеть, а хочет гулять с ребятами. Доктор приносит ему для развлечения морскую раковину. Рассказ написан в 1944 году.
✅Приветствую, дорогой слушатель! Меня зовут Тарас. Канал посвящён литературе.
Все материалы опубликованы в образовательных целях. All materials are published for educational purposes.
✅ Прошу вас во время общения поддерживать уважительную и дружелюбную атмосферу. Мы собираемся здесь, чтобы приятно и с пользой провести время. ✅ Буду рад узнать ваше мнение и впечатления относительно того или иного произведения. ✅ Старайтесь в комментариях не раскрывать сюжет произведения, в противном случае предупреждайте других об этом в начале комментария. ✅ Предлагайте произведения, которые вам хотелось бы услышать в моём исполнении.
Ему хотелось выбежать из дома и, перепрыгивая через изгороди, пиная консервные банки, звать своих приятелей на улицу, крича во все окна.
На ясном небе играло лучами ослепительное солнце, а ему, потному и хмурому, приходилось лежать в постели.
Кому бы это понравилось?
Шмыгнув носом, Джонни Бишоп приподнялся и сел.
В теплой охапке солнечных лучей, гревших пальцы его ног, повисли запахи апельсинового сока, микстуры от кашля и запах духов его матери, недавно вышедшей из комнаты.
Нижняя половина лоскутного одеяла была похожа на цирковое знамя из красных, зеленых, лиловых и голубых цветов.
Эти пестрые полоски словно швыряли краску в его глаза.
Джонни беспокойно заерзал.
«Хочу на улицу!»
Проклиная свою болезнь, тихо пожаловался он.
Муха жужжала и билось об оконное стекло, рассыпая прозрачными крыльями сухое стаккато.
Джонни посмотрел на нее, понимая, что ей тоже хочется выйти.
Потом покашлял и пришел к выводу, что это кашель не дряхлого старика, а одиннадцатилетнего подростка, который через неделю снова будет воровать яблоки в чужих садах и обстреливать бумажными шариками учителей.
По свеженатертому полу быстро и весело застучали каблуки, дверь отворилась и вошла мама.
«Почему это ты не лежишь, мой друг?»
Сказала она.
«Ложись сейчас же!»
«Мне уже лучше, честное слово!»
Доктор сказал еще два дня.
«Два!»
Возмутился он, гримасничая.
«Это обязательно? Болеть так долго!»
Мать рассмеялась.
«Ну, не болеть, просто побыть в постели!»
Она легонько похлопала его по левой щеке.
«Хочешь еще апельсинового сока?»
«С лекарством или без?»
Мать сделала удивленное лицо.
«С лекарством?»
«Я тебя знаю!»
«Ты добавляешь лекарство в апельсиновый сок, чтобы я не заметил, но я все равно его чувствую!»
Мать засмеялась.
«На этот раз без лекарства!»
«А что у тебя в руке?»
«Это...»
Мать протянула ему что-то круглое, переливающееся в лучах солнца.
Он взял.
Предмет был твердый, блестящий и красивый.
«Доктор Хал только что заходил и оставил тебе ее.
Решил, ты захочешь с ней поиграть.»
Джонни посмотрел на эту штуковину с некоторым сомнением.
Потом погладил ее своей маленькой рукой.
«Как же я буду с ней играть? Я не знаю даже, что это такое!»
Мать улыбнулась, словно солнце засияло в комнате.
«Это, Джонни, морская раковина.
Доктор Хал нашел ее в прошлом году на берегу Тихого океана».
«А, понятно. А откуда она там взялась?»
«Ой, я не знаю.
Вероятно, очень давно она была чьим-то домиком, и в ней кто-то жил.
Его брови поднялись».
«Домиком? И кто-то в ней жил?»
«Да. Что, правда?»
Она повернула раковину в его руке.
«Если не веришь, приложи вот этим концом к уху.
Вот так».
Он поднес раковину к своему маленькому розовому уху и крепко прижал ее.
«А теперь что делать?»
Мать улыбнулась.
«А теперь, если утихомиришься и внимательно прислушаешься,
то услышишь что-то очень-очень знакомое».
Он прислушался в ожидании.
Его ухо неприметно раскрылось, словно раскрылся маленький цветок.
На каменистый берег набежала и разбилась титаническая волна.
«Море!» – закричал Джонни.
«Ой, мам! Океан! Волны! Море!»
Волны накатывались на далекий скалистый берег.
Джонни зажмурился и улыбнулся.
Его лицо стало от этого вдвое шире.
Грохочущие волны с ревом врывались в маленькое чуткое ухо.
«Да, Джонни!» – сказала мать.
«Море!»
Был поздний вечер.
Джонни лежал на спине, утонув головой в подушке.
В ладонях у него, как в колыбели, лежала раковина.
И он поглядывал, улыбаясь, в большое окно справа от постели.
Был виден весь пустырь на другой стороне улицы.
Дети суетились там, как скопище возмущенных жуков,
и каждый из них жаловался.
«Я первый в тебя попал!»
«А я тебя поймал!»
«Так нечестно!»
«Теперь я за капитана, а то не играю!»
Их голоса казались такими далекими, ленивыми,
дрейфующими на солнечном приливе.
Солнечный свет был, как глубокая, сияющая золотая вода.
Эта вода лизала берег лета и грозила залить его.
Медленная, ленивая, тёплая, почти неподвижная.
Весь мир был с головой погружён в этот прилив,
и всё замедлилось.
Медленней текали часы.
Автомобиль, отсвечивая тёплым металлом,
проезжал по аллее, словно в замедленной съёмке.
Будто смотришь кино, кадры бегут медленнее и медленнее,
а звуки становятся всё тише и протяжнее.
Мир вокруг становился мягче и расплывчатей.
Казалось, ничто уже не имеет значения.
До чего же хочется выйти и поиграть?
Он не сводил с ребят глаз.
Смотрел, как они в неподвижном зное
залезают на заборы, играют в мяч, бегают на роликах.
Голова всё тяжелела, тяжелела, тяжелела.
Веки, как занавес, опускались всё ниже, ниже.
Морская раковина лежала на подушке около его уха.
Он снова прижал её.
Бух! Разбивались волны.
Рассыпались они на жёлтом песке.
А когда окатывались назад,
то оставляли после себя клочья пены,
будто сдутые с пивной кружки.
Пена растворялась и исчезала, как сон.
И пришли новые волны с ещё большей пеной.
И, переворачиваясь в ряби отступающих волн,
омытые солёной влагой,
разбегались в разные стороны коричневые пятна песчаных крабов.
Прохладная зелёная вода холодно стучала по песку.
Её плеск вызывал какие-то образы.
Маленькое тело Джонни Бишопа овевал лёгкий бриз.
Он успокаивал.
И внезапно жаркий день перестал быть жарким и унылым.
Часы затикали быстрее.
Автомобили быстрее зазвенели металлом.
Медлительность летнего мира оживала под ударами волн,
а невидимый блестящий берег.
Да, теперь он понял.
Эта раковина очень пригодится ему в будущем.
В любой долгий и скучный день только приложи её к уху,
и ты уже проводишь каникулы на далёком, обдуваемом всеми ветрами берегу.
«Четыре тридцать», — сказали часы.
«Время принимать лекарства», — сказали быстро.
Она поднесла к его рту серебряную ложку с лекарством.
Вкус, увы, был как у лекарства.
Джонни скорчил гримасу, заготовленную специально для таких случаев.
Чтобы перебить вкус лекарства, он выпил молока,
а потом посмотрел вверх на доброе и светлое лицо матери и спросил,
«Можно мы когда-нибудь поедем к океану, а?»
«Думаю, можно. Может быть, на четвёртое июля,
если отцу дадут двухнедельный отпуск.
За пару дней доберёмся до побережья, отдохнём там неделю, а потом вернёмся».
Джонни сел поудобней. Глаза у него были какие-то чудные.
«Я никогда не видел океана. Разве только в кино?
Наверняка он и пахнет по-другому, и вид у него другой, чем у нашего Лисьего озера.
Он огромный и в тысячу раз лучше.
Как же хочется сейчас туда поехать.
Уже недолго осталось. Вы дети такие нетерпеливые.
Ничего не могу с собой поделать».
Она села на кровать и взяла его за руку.
Не всё, что она сказала, было понятно, но кое-что он всё же понял.
«Если бы мне нужно было изложить детскую философию,
я бы, наверное, назвала её нетерпение.
Нетерпение во всём.
Вы должны иметь всё. Прямо сейчас. И никак иначе.
Завтрашний день кажется далёким-далёким, а вчерашнего как не бывало.
Вы племя новых Амаров-Хаямов. Вот вы кто.
Живёте минутой. Станешь старше — поймёшь,
что умение ждать, планировать, быть терпеливым — это признаки зрелости,
то есть умение быть взрослым.
Не хочу быть терпеливым. Мне не нравится лежать в постели.
Хочу на побережье.
А на прошлой неделе ты хотел бейсбольную перчатку.
Сейчас и не минутой позже.
«Пожалуйста, ну пожалуйста!» — просил ты.
«Ой, какая она красивая, ты только на неё посмотри.
И последняя в магазине. На полке больше ни одной не осталось».
Мама говорила странные вещи и продолжала говорить.
«Помню однажды, когда я ещё была маленькой девочкой,
я увидела в магазине куклу.
Я показала на неё маме, сказала, что это последняя,
все остальные проданы, и эту тоже продадут,
если её не купить сейчас же.
На самом деле там была дюжина других таких же,
просто у меня не было сил ждать.
Мне тоже не хватало терпения».
Джонни повернулся на бок.
Зрачки его расширились и наполнились голубым светом.
«Ну, мама, я не хочу ждать.
Если я буду слишком долго ждать, я вырасту,
и мне будет недовеселье».
На это она не сказала ни слова.
Она сидела в той же позе,
но пальцы её рук теперь судорожно сжимались,
а глаза стали влажными.
Может быть, из-за того, о чём она думала.
Она зажмурила глаза, открыла снова и сказала,
«Иногда я думаю, что дети знают о жизни больше, чем мы.
Иногда я думаю, что ты прав,
но я не решаюсь тебе об этом сказать.
Это как бы не по правилам».
«Каким, мам, правилам цивилизации?
Радуйся жизни, Джонни.
Радуйся, пока ты ребёнок».
Она сказала это твёрдо и весело.
Джонни прижал раковину к уху.
«Мама, знаешь, чего бы мне хотелось?
Оказаться прямо сейчас на пляже,
бежать к воде, держаться за нос и кричать,
«Кто последний? Обезьяна!»»
И он весело рассмеялся.
Внизу зазвонил телефон.
Мать пошла взять трубку.
Джонни лежал там, притихший, и слушал.
Ещё два дня.
Он опять поднёс к уху раковину и вздохнул.
Целых два дня.
В комнате было темно.
В квадратной глади большого окна
томились пойманные звёзды.
Ветер покачивал деревья.
Роликовые коньки вращались с крыжища
по дорожке около дома.
Он закрыл глаза.
Внизу за обеденным столом
звенело столовое серебро.
Отец с матерью ужинали.
Вот отец рассмеялся своим звучным смехом.
Волны по-прежнему разбивались
одна за другой о берег внутри морской раковины.
И что-то ещё слышно.
Там, где волны шумят,
там, где волны играют,
там, где чайки проносятся низко в летний день.
Что?
Он замер.
Прислушался.
Удивлённо заморгал.
И ещё чуть слышно.
Звёздное небо над океаном.
Солнечный свет на волнах.
Йо-хо! Хей-фо! Хей-фо!
Мои храбрецы!
Будто сотня, а то и больше голосов
пели под скрип «Уключен».
Спускайтесь к морю на кораблях.
А затем другой голос, отдельно от остальных,
едва различимых на фоне шума волн и океанского ветра.
Спустись к морю, грозному морю,
где борются и бушуют великие приливы.
Спускайся к блеску соли в сверкающем океане.
По тропе, которая скоро тебе откроется.
Он отнял раковину от уха.
Изумлённо на неё посмотрел.
Ты хочешь спуститься к берегу моря, мой друг?
Ты хочешь спуститься к берегу моря?
Тогда возьми меня за руку, дружок.
Просто возьми меня за руку.
Смелей, малыш. Иди со мной.
Дрожа, он крепче прижал раковину.
Приподнялся и сел в постели, часто-часто дыша.
Сердце прыгало и билось о стенку его груди.
Волны глухо ударялись о далёкий берег и рассыпались брызгами.
Видел ли ты когда-нибудь прекрасную раковину-молюска
по форме и блеску, напоминающую жемчужный штопор?
Она берёт своё начало с большого,
а заканчивается маленьким, казалось бы, совсем ничем.
Но да, парень, она заканчивается там, где обрываются морские скалы.
Там, где морские скалы падают в синеву.
Маленькие пальцы вжались в спираль раковины.
Да, всё правильно.
Раковина закручивается, закручивается, закручивается,
а потом вдруг ничего нет.
Он закусил губу.
Что? То такое говорила мама про детей,
про какую-то философию детей, про нетерпение.
Нетерпение? Да, правда, он нетерпелив.
Ну и что в этом плохого?
Его свободная рука, сжавшись в маленький твёрдый и белый кулак,
ударила по стёганому одеялу.
Джонни!
Молниеносным движением Джонни отнял раковину от уха,
сунул под простыню.
По коридору от лестницы к двери его комнаты приближались шаги отца.
Здорово, сынок.
Привет, пап.
Мать и отец крепко спали.
Было далеко заполночь.
Очень тихо он вытащил драгоценную раковину из-под простыни и поднёс к уху.
Да, по-прежнему шумят волны,
и вдалеке скрип уключен щёлканье раздуваемого ветром паруса слова песни,
чуть слышные в порывах солёного морского ветра.
Он прижимал раковину к уху сильней и сильней.
В коридоре застучали каблуки матери.
Шаги остановились.
Она открыла дверь и вошла.
Доброе утро, сынок.
Проснулся?
Кровать была пуста.
В комнате не было ничего, кроме солнечного света и тишины.
Этот свет лежал в постели, как лучезарный больной,
и на подушке покоилась его сотканная из лучей голова.
Стёганное одеяло, это красно-голубое церковое знамя, было откинуто.
Кровать была морщинистой, как бледное старческое лицо, и очень пустой.
Мать нахмурилась и громко топнула.
— Пропади он пропадом, этот маленький негодяй! — воскликнула она.
— Наверняка убежал играть с соседскими головорезами, да ещё и в мой день рождения.
Подожди, попадись ты мне!
Она умолкла и улыбнулась.
— Затискаю этого маленького шалопая до смерти.
Дети такие непоседы.
Она подошла к постели и начала приводить её в порядок.
И вдруг рука наткнулась под простынями на какой-то твёрдый предмет.
Мать вытащила на свет что-то гладкое и блестящее.
Она опять улыбнулась.
Это была раковина.
Мать сжала её в руке и поднесла к уху.
Просто так.
Глаза у неё стали совсем круглые.
Рот приоткрылся.
Комната завертелась вокруг неё застеклённой каруселью с яркими стёганными знамёнами.
Раковина ревела ей в ухо.
Волны с грохотом разбивались о далёкий берег.
Откатывались, оставляя холодную пену на неведомом пляже.
Потом топот бегущих по песку детских ног.
Тонкий мальчишеский голос прокричал.
«Эй, ребята! Скорее! Кто последний обезьяна?»
И плеск маленького тела, ныряющего в эти волны.