Проза Даниила Лукича Мордовцева -- это прежде всего не произведения аналитика, а "историческое пособие", "история в лицах". Писатель - скорее не историк, а историограф, "летописец". Именно возможность ознакомиться с событиями прошлого, изображенными в беллетризованной форме, привлекала и привлекает к его творчеству многих и многих читателей. Известно то уважение, с которым Даниил Мордовцев относился к своему современнику, замечательному историку Н. И. Костомарову. Однако и с этим ученым писатель соглашался далеко не во всем, возражал против его оценок роли личности в истории, против умаления им заслуг некоторых исторических деятелей. Так, например, было после утверждения Костомарова, будто московский князь Дмитрий, названный после Куликовской битвы Донским, пролежал почти все время этой битвы, оглушенный в самом ее начале, под каким-то деревом, достаточно удаленным от поля сражения... «Конечно, – писал Мордовцев в повести „Мамаево побоище“, – это дерево, упомянутое в одном из сказаний, „приметно“ на фоне отсутствия дерев во всех других... Но, единственное во всех сказаниях, оно еще не документ». Сам Мордовцев изображает в этой повести князя Дмитрия не только организатором, но и деятельным участником величайшего в истории русских сражения. Предлагаем вам познакомиться с аудиоверсией этого блистательного произведения Даниила Мордовцева и ощутить неповторимую атмосферу того времени, когда русские земли в течение нескольких веков служили для Европы надежным щитом, заслонявшим ее от нашествий с Востока.
Дмитрий Мордовцев
Мамаева побоище
Глава первая
Игрище Дитладо и татарский набег
В тихий светлый летний вечер
У села Карачарова на берегу Аки
На лужайке, называемой Девичьим полем
Совершается игрище
Девки и парни хработ водят
Это было летом 1376 года
В то далекое время народные игрища
Совершались так же, как и в настоящее время
В глухих захолустьях русской земли
Но только с большой обрядностью и строгостью
Словно бы это было нечто религиозное, торжественное
С такими унаследованными от старины приемами
Отступление от которых казалось неуместным
Чем-то как бы греховным
В этих игрищах и в их приемах
И в напевах песен жила нетронутая
Та незапамятная старина
Когда браки совершались посредством
Умыкания девиц у воды
На этих самых игрищах
Когда молились под овином
Кланясь роду и роженице
Пели песню Перуну и Дедладе и Дашбогу
Для этих обрядовых игрищ
Были особые места у сел и городов
Большей частью лужайки у воды
Назывались они девичьими полями
Каковые имелись около каждого города и села
Такое игрище совершалось в один летний вечер
1376 года у села Карачарова
У того знаменитого села
В котором когда-то родился богатырь
Илья Муромец
Девки в белых сорочках и понявах
А иные по девственной наивности
Того наивного времени
В одних срачицах и с бусами
Или с красным шиповником
Вместо бус на шее
А парни в рубахах и портах
И босиком
Точь в точь как изображены они
Еще в виде скифов
На трояновой колонне в Риме
На кульопской скифской вазе
Взявшись за руки
И сплетаясь и расплетаясь
То сходясь плетнями
То расступаясь
Ведут то коло то кон
И поют звонкими здоровыми
Чистыми как у детей голосами
Величания таинственному детладе
В то время когда молодежь творит игрище
И оглашает воздух величаниями
Неведомых богов старины
Старцы и пожилые мужи и жены сидят
Кто под своими избушками на заваренках
Кто на траве
Кто под старинным дубом
Под которым когда-то совершались
Еще приношения лешим и русалкам
Сидят, любуются играми молодежи
И говорят о старине
О современных порядках
О татарщине
О будельных раздорах, усобицах
И разратьях
Тут же и дети
И большую частью белоголовые
Непременно босые
Часто совсем голенькие
То, копаясь в песке, играют
В татар, темников и боскаков
То собирают дань великому князю
То гонят во рту полоняников
Большую частью девочек
А колы звенит молодыми голосами
Парни, наступая лавой на девок
И хрохорясь, молодечествуя перед ними
Потряхивая русами кудрями
И притоптывая босыми широкими
Как у молодого медведя лапами
Выкрикивают, а мы просто
Сейли, сейли, ой, дедлада, сейли, сейли
А девки, держась за руки плетнем
Задорно улыбаясь и поводя плечами
И широкими, как квашни, бедрами
Как бы нехотя уклоняются от парней
И вызывающего визгивают
А мы просто
Вытравим, вытравим, ой, дедлада, вытравим, вытравим
А Илья Муромец поди тоже, как молодым был
Так здесь на игрище игрывал
Это говорила молодая, курносенькая, светлоглазая бабенка
Которая сидела на земле у завалинки
И искала в склоченной рыжей голове
С такой же бородою, лежавшей у нее на коленях
Косматая голова повернулась боком
— Что баешь? — проговорила она с просонья
— Я чай Илья Муромец баю
Игрывал здесь на игрище, как молодым был
— Повторила бабенка, продолжая искать в голове мужа
— Что ты, дура баба?
Илья чай 33 года сидел сидним-сидячим
Поколь не пришли к нему калики-перехожие
И он не выпил с ними ковша-браги
Где ж ему на игрищах было игрывать?
— наставительно проговорила косматая рыжая голова
— Ах, что это я, дура, и забыла
— Мама, мама! — подскочила к ней голенькая
С льняными волосками девочка лет пяти
— Добрыньке велит мне по-татарски молиться, кусту!
— Да он играет, он тебя нароком в полон взял
Успокаивала мать мнимую полонянку
А голоса парней гудели в коле
— А чем-то вам вытравить, вытравить
А горлостые девки перекрикивают
— А мы коней запустим, запустим
— Я не хочу, мама, в полон! — твердила белоголовая девочка
— Ну, не играй с Добрынькой!
Утешала ее мать играть, сами девочки в ярилу
Девочка побежала к сверстницам радостного склицая
— В ярилу, в ярилу!
Их, девка боится полону татарского
Улыбнулся плечистый, рослый молодой мужик
С огромной, словно браслет, медной серьгой в ухе
Сидевший тут же на завалинке рядом с седым, как лунь, стариком
А топерева татары те уж не то, что в старину были
Небольно страшны
Вон как в те поры мы ходили с уждальскими
Да с межигородскими, да с московскими дружины
Под воеводы, под князь Дмитрием, под Балынским
Казань город громит
Так выпущали они татары на нас громы
Те за стену шеперонили же гораздо собаки
Да выпущали на нас велбудов стада
Страховиды, таковы с горбами, шеи, что у гуси
Либо у лебедя ревут и саплют страх
А мною их громит, громить
Погнали в город,
И князи, их Гасанки, да Махмедки
Нам челом добили и окуп большой дали
А мы коней выловим, выловим
Ой, Дед Ладо, выловим, выловим
А чему-то вам выловить, выловить
Ой, Дед Ладо, выловить, выловить
А мы мозлом шелковым, шелковым
Ой, Дед Лада, шелковым, шелковым
— Так-то так, малютушка, — качал седой головой
старик, прислушиваясь к звонким голосам игрища,
— как парни хотят выловить коней уздом шелковым.
Токма, коли бы у нас на Руси не усобится княжья,
коли бы Москва с Тверью не катаралась, да Суздальский
князи с Рязанскими разратья не чинили, да татар на нас
не водили.
А то, что год, то нас же и свои князи, и татары пустошат,
и бьют, и в полон продают.
Последние времена настали.
Что ж, дедушка, но ли в старые времена лучше было, не впримерю.
При покойном царе Азьбяке нас, русских людей, никто
не смел обижать.
Как он десять князей ту наших сказнил в Орде, так
наши те князи стали ниже травы, тише воды, да и дань
убрали по-божески.
А нонь с нас и Рязанской князь кожи сдирает, и Московской,
и Суздальской станешь за Олега Рязанского, Дмитрий
Московский зарит и пустошит, за Суздальского станешь,
Пронской доезжает, пропадая непропадом.
И старей, казалось, весь погрузился в созерцание
прошлого, когда жилось лучше, когда и царь Азьбяк
был могущественнее всех царей, и великие князья
были тише воды ниже травы, и солнышко грело жарче
молодые кости, и небо было голубее, и зелень зеленее.
Он, казалось, и видел, и слышал это дорогое незабываемое
прошлое в чужой молодости, вот в этих звуках, что не
слистся игрище.
Не изменились одни старые игрища, не изменился голос
величания Дедлада, величания, под которое когда-то и он,
стар при стар человек, скакал молодыми босыми ногами,
выслеживая свою зазнобушку, толстокосую и широкобедрую,
в одной, в единой лишь срачце лебедь белую, молодую рогнеть
девку, которая так же, как вот эти девки, своим лебединым
глазом величала.
А мы дадим стокуниц, стокуниц, ой, Дедлада, стокуниц, стокуниц.
А он, ныне стар при стар человек, а тогда еще млад,
русокудр, регволодушко, своим зычным голосом выгукивал
своей рогнеде девки.
Не надо-ть нам стокуниц, стокуниц, ой, Дедлада, стокуниц,
а она, рогнеть девка, заплетаясь плетнем с другими девками,
как свирель сверестела.
А мы дадим семь вдовиц, семь вдовиц, ой, Дедлада, семь
вдовиц, семь вдовиц.
А он, млад, рогволд, парень с прочими парнями ответствовал.
Не надо-ть став вдовиц, став вдовиц, ой, Дедлада, став
вдовиц.
Тогда рогнет девка, подымая на рогволда свои глаза,
таки были зенки с поволокой, тихо выговаривала маняк
себе рогволда.
А мы дадим девицу, девицу, ой, Дедлада, девицу, девицу.
И рогволд, широко расставляя босые лапищи, медведем
шел на рогнеть и выговаривал, ох, надо-ть нам девицу, девицу,
ой, Дедлада, девицу, девицу.
Плетень девичий и плетень из парней совсем переплетались
и слышались возгласы, то мужские, говочущие, жеребячьи,
то девичьи, лебединые.
О которым вам, девицу, звенел лебединый голосок.
Доброгневу, Доброгневу брало несколько глоток.
Прекрасу, Гориславу, перекрикивали их другие глотки.
Верхуславу, Милолику, Вышеславу брали третий, смотря
по тому, какая кому девка нравилась.
Давай всех девок, мы их всех, — завершал здоровенное
голосище широкоплечьего, широколицего, почти без
профиля парня, который, раскрыв мускулистые руки
и растопырив толстые, как обрубки, пальцы, казалось,
хотел заграбить под себя всех девок, всех их.
Люба, Люба, Ярополк правду говорит.
Ай да Ярополкушка, всех их, всех, — восторженно
кричала вся мужская половина.
Но эти восторженные возгласы покрыты были мгновенно
отчаянными, раздирательными криками детей, которые
несколько в стороне, на возлесе, играли в татар
и в великих князей, заставляя меньших ребятишек и девочек
кланяться царю Мамаю, которого изображала себе Босоебе
Штанов Добрынько, — шустрый черноголовый мальчуган,
заставлявший потом своих улусников и полоняников
кланяться Калиновому пусту.
Татары, татары, — кричали не своим голосом дети, стремглав
несясь от лесу к селу, цепляясь друг за дружку, падая и
снова отчаянно голося «Татары, татары!»
Действительно, из-за лесу показались характерные
шапки золотардынцев, синярдынцев, ясов и черкесов с саблями
в руках и зубах, с арканами и луками за плечами.
Со страшным гиком и ололаканьем неслись они прямо на игрище,
подняв высоко правые руки с арканами.
Как испуганные стадо бросились в рассыпную парни и девки,
последние со страшным визгом кто в село, к избам, кто мчался к лесу,
кто прямо бросался в аку и плыл на ту сторону.
Началась дикая ловля полоняников.
Кто скакал за убегающей девкой, кто пускал аркан во след бегущему парню,
и аркан описывая в воздухе дугу и свистя, захлёстывал шею бегущего,
и тот со всего размаху падал навзничь, вскидывая к небу отчаянные руки.
Иной уже тащился на аркане, как сноб, другого страшная волосяная петля
захлестнула в воде и тащила к берегу, тот отчаянно бился в реке и тонул.
То там, то здесь извивалось на седле женское тело, болтались голые ноги и руки,
развивались по ветру распущенные девичьи косы, жалобно выли детские женские голоса,
ребел, скот, отгоняемые от села хищниками, — гласили бабы, причитали старухи.
Зажжённое с разных сторон Карачарова горело, как гигантская свеча,
словно бы силе слизнуть голубое небо своими огненными языками.
Вихрем налетевшие хищники вихрем и исчезли.
Оставшиеся целыми и спасшиеся в лесу, в воде и по оврагам карачаровцы,
сходились к пылающему селу, отчаянно ломая руки и тщетно разыскивая тех,
которые ещё так недавно величали милосердного Дидладу.
А те, кого оставшиеся искали, Доброгневы, Верхуславы, Гореславы, Прекрасы, Милолики, Переславы,
Добрыни и Ярополки, велись в далёкий неведомый край, в страшную ненасытимую орду.
Глава вторая. Царевича-рабша и поражение русских при пьяни реке.
Старый Рогволот, помнивший ещё владычество над Русью грозного царя Узбека,
был отчасти прав, говоря, что под прежними золотордынскими царями Руси жилось легче, чем стало теперь, при Мамай.
Всё это произошло, можно сказать, на глазах старого Рогволота.
Татары, а ещё менее их цари, сами никогда не вмешивались в то,
каким образом шла жизнь в покорённых ими улусах на Святой Руси
и что делали там их улусники, великие и малые князья в своих уделах.
Золотордынские цари одно наблюдали, чтобы русские князья неукоснительно раз в год
являлись в их ставку пред светлые очи царя для поклона и для поднесения расположенной дани.
Но едва какой-нибудь из князей забывал свой долг перед грозным властителем,
как тот, чужой из Орды являлись боскаки, темники и всякая тёмная сила,
и вооружённой рукой собирала дань, взимала недоимку.
Тем дело и кончалось.
Но зло росло не в Орде, а в недрах самой русской земли.
Царская власть, какую князья видели в Орде, стала прельщать и ослеплять их.
Им самим захотелось быть царями.
А этого можно было достигнуть, или утопивши других удельных князей клеветой перед царём Кипчаком,
или подальшившись к нему данью большую, чем давали другие князья, другие улусники.
И вот с этих пор, как заметил Седой Рогловат, стала стонать русская земля.
Князья ссорились между собой из-за уделов, из-за более крупных ломтей русской земли,
ходили войною один на другого, воевали таким образом, свою же русскую землю пустошили русские города и сёла.
Грызясь друг с другом, они обирали свой народ, как липку, лишь бы было чем выслужиться в Орде,
поднести больший куш владыке-владык и тем насолить князю-соседу.
Тверской князь грызся с московским, московский с рязанским, рязанский с пронским.
Но более всех грыз соседи московский, который забирал силу, поняв ранее других, что сила в деньгах.
А поняв это, он стал собирать дани втрое больше того, что давал в Орде, а остальное копил на чёрный день.
В ту пору, с которой начинается наш рассказ, Москва уже богаче стала всех своих сопротивников,
и Твери, и Рязани, и Нижнего, и осилила всех их.
А Орда после Грозного Узбека стала понемногу расша.
Москва это видела и иногда показывала саму Орде, что не даст себя в обиду.
Мало того, Москва успела побывать под стенами Казани, и там показала свою силу.
Это, по выражению старого Рогвольда, Москва показала Орде зубы.
— Так надо эти зубы выбить, — решил Мамай, ставший около этого времени царём в Орде и владыкой всей русской земли.
Он так и сделал.
Сам Мамай пока не двигался с места, а послал наказать своих рабов и улусников,
царевича-рабшу, пришедшего к нему из Синей Орды с толпой хищников.
Хищники рассеялись небольшими партиями по окраинам Рязанской, Мурмской и Нижегородской земли.
Левым крылом они захватили Карачарово, Муром, и с добычей поворотили к востоку,
чтобы соединиться с главными силами арабши, двигавшимися по направлению к Нижнему.
Весть о нашествии арабши быстро пронеслась по Нижегородской, Суздальской и Московской землям.
Удельные князья этих областей поняли опасность и поспешили соединить свои рати,
усилив их свежими дружинами.
Союзные рати бодро шли навстречу врагу, помня, что они уже не раз в прежних стычках с татарами
давали сдачи своим бритоголовым господам, а недавно и под самою казанью
ратоборственно утерли пота за русскую землю.
Рати двигались на полдень по направлению к реке Пьяной,
которой не должны были миновать толпища арабши, следовавшие по возвышенному сырту от Волги,
составлявшему водораздел трех систем рек — Волги, Дона и Оки,
и представлявшему наименее трудные переправы через реки,
чего особенно не любили степные хищники.
К московским и суздальским дружинам примкнули муромцы и карачаровцы,
уцелевшие от последнего набега левого крыла арабшатины,
захватившие в Карачарове и в Муроме немалый полон девками, парнями и малыми детьми.
Захвачен был и тот маленький босоногий, еще не доросший до портов Добрынько,
который на последнем игрище изображал из себя царя Мамая и заставлял своих босоногих
сверстников и сверстниц, якобы великих князей, кланяться и себе, и к Алиновому кусту,
вызывая тем неудержимый плач маленьких девочек, боявшихся, что в кусту сидит Бука,
сам дедушка-леший. Русские рати шли по любимому тогдашнему выражению «Аки-борове» — словно
лес, словно темный бор, а не как ошибочно переводил это выражение покойный историк
высокочтимый Сергей Михайлович Соловьев «Точно боровы, кабаны нет, словно темный бор».
Рати перешли через Пьяную реку, уже за Шаломянем осталась русская земля.
Начиналась земля мордовская. Наступал август, самая жаркая пора, последние знойные дни
лета. Рати двигаются тихо, с развалкою, да иначе нельзя, и не вмоготу, солнце,
поворотив с лета на зиму и как бы прощаясь с зеленью полей и лугов, с голубыми озерами и реками,
с красно-желтыми песками из берегов и ерук, с темную зеленью лесов, печет и марит невыносимо.
Птицы, что еще кое-где покрикивали, извинели в зелени дубрав, над жару и упеки
попрятались в чащу и смолкли. Ратные кони, допекаемые жарой и удрученные тяжелыми боевыми
доспехами, идут лениво, потряхивая головами и пофыркивая. И коникам жарко и душно они едут,
расстегнувши все петли, распахнувши охабни и сарафаны. Пешие рати, стомленные упекой,
идут вразброд, словно стадо с водопоев, раздетые до рубах и портов, босиком и с голыми большую
частью руками. С улицы копья, рогатины, стрелы с луками и колчанами свалены в обоз на телеги,
чтобы вольготнее было идти. Гул-говор, ржание коней, да и то ленивые, скрип немазанных телег.
И над всем этим пыль клубами так и стоит, лениво клубясь, не будучи относимо ветром.
Ветру нет, и ему жарко, и он устал. Два трестяга трепались в воздухе, блестели золотом шитья
белых княгининых да боярышниных ручек, да и те уже не треплются, сложены в обоз.
Привал бы уж, могут и нет, братцы, слышатся усталые голоса. Вон тамтка, где борочек зелен,
добро бы, да и вата таматка, братцы. Ах, да топья на река, чу лукою, излучивайся,
слышны речи в передовом полку. Им отвечают на крыльях везде. Привал, Люба, Люба! Все оживилось,
куда и устал издевал. Лошади весело поднимали головы, ржали, словно на перебой. Ратники бросились
к воде, на бегу срывали с себя рубахи, крестились и со всего размаху кидались в воду. Крик,
смех, плеск воды, перебрасывание шутками, стоном стонал весь излучистый берег речки,
которая скоро совсем была запружена человеческими телами и, казалось, вышла из берега от этих
масс брошенного в нее живого жаркого человеческого мяса. Самая вода, казалось, нагрелась этими
жаркими телами и больше не холодила купающихся. Выкупавшиеся спешили одеваться, прыгая и валяясь
по примятой траве, кто потерял рубаху, кто искал порты. Путались одежды, отнимали друг у дружки,
тот кричит не за май, мое, тот — ан, мои порты мои, гашник! Врешь, моя рубаха! Летели в воздух
крепкие слова, какие татарину неудоб есть глаголоти. Да ты не лайся, не крепись словесами! Я не
креплю, я не пес! Да мне что? Да я тебя растак! Стой, братья, не лайся! Усовещивай, товарищи,
старый воин благочестивый, расчесывай медным гребешком мокрые волосы, а щекоторый человек
коего дни материи излает, и того дни уста его кровью закипят злаго ради словес и нечистого ради
смрада, исходящего из уст. Ну, пошел, святитель, плести аще! — смеется молодежь. Паучьи татар
рву, как придут, а то еще. Аще, братья, великое слово, не смейся над им, не лайся! Съябу брань,
сказывай, слышали? Съесть, братья, брань, песъя псом, бода, но есть лайте, а в которое время
человек матерный излает, и в то время небо и земля потрясется о таковых словесах.
А ну, вон, чу, не потряслась, как Микитка тебе загнул! К привалу, между тем, подоспелый обоз,
нагруженный оружием, с улицами рогатинами, копьями, стрелами, красными, как огонь, щитами,
провиантом, бочонками с пивом, медами, зеленым и незеленым винами для князей и воевод.
Целый огромный табор образовался из обоза. Обозные распрягали лошадей, кричали, ругались,
спеша скорее выкупаться и выкупать лошадей. Шатровая прислуга разбивала наскоро шатры для
военачальников и бояр, которые также, томимые с жаром, плескались в пьяный, охлаждая свое
боярское тело и выполаскивая свои бороды и головы от пыли и поту. Из вазов вытаскивались
бочонки с прохладительными и горячительными напитками и подкатывались к разбитым шатрам.
Внимались дорожные погребцы с золотой и серебряной посудой для еды и питья, с чарами, стопами,
кубками, яндовами, братинами. Скоро все союзное воинство стало утешаться брашнами и питьем.
Простые ратники ели сухари и хлеб, заедая луком и огурцами, у кого таковые были,
и запивая водой, брагой и зеленым вином. Бояре кушали кокурки, печеные яйца, всевозможные копченые,
соленые полотки, гусиные, утиные, лебединые. Тот поедал копченого куровя, тот баранью ногу,
гладая прямо из рук по-божески и вытирая засаленные пальцы либо об ширинке, либо прямо об русой
кудирюшке. Бояре кушались, распоясавшись, потому упёка бог теплынью пожаловал. Петли у рубах и охабни
отстёгнуты вольготно так хорошо, а меды пьяные так и пенятся в рогах и чарах. Рога и полные
братины переходят из рук в руки от одних жарких уст к другим боярским да княжеским устам. Мельбенную
голову вызывают хороборства по хвальбу засучиваний рукавов. — Да мы с тоих кобыльих детей мы
им покажем, каковы суть, но не русичи хоробрые, — похвалялся молодой воевода, князь Иван Дмитриевич,
сын Нижегородского князя Дмитрия Константиновича, тестья московского великого князя Дмитрия Ивановича.
— Мы их кобылетников вспарим. Не то ныне времечко стало, чти было моих коньяцев, — подбавлял жару
московский воевода, засучивая рукава и рыгая на всю княжескую ставку. — Не устрашить, но не хоробрых
русичей и сам мамайшка Песа-Туна, арабша-арабшишка некий синий ордянин. Мы ныне и на золотую орду
плевать хотели. Нам ныне подавай семерых татаровин на единого русича. Против нас никто, никто же
не виноват. С нами сам Гюргий Победоносец, вот кто. В стороне от воеводских и боярских шатров
по берегу пьяны кучами сидели простые воины и так же проклажались. Карачаровец малюта рассказывал,
как они с воеводою, с князем Дмитрием Волынским казань добывали, как при этом на них велбуды
и как они тех велбудов не испужались. Один молодой воин, что звали Микиткой, что хитрец был
всякое крепкое слово загнуть, сидел вместе с другими ратными под ракитовым кустом и лениво
тянул подперший щеку ладонью. — Ах те во Москве у нас, братцы, нездорово. Заунывно в большой колокол
звонили. — Полно быть, — перебивал его другой ратный, — без твого бытья кручинно. Что,
кручинно или по бабе, так не спеть ли тебе про Чурилью и Туменью? Кабаруса Лига голову клонила,
пошла тот Чурилья к заутренних. Будто галицы летят, за ней старицы идут, с молодым
подмарем Иванушкою, молодые белички с дивьем старствуют, что больно горазд был к заутренне
звонить. — Тьфу ты, окаянный, — огрызался невеселый ратный. — Так не ту завел?
— Не Люба, — дразнила его Микитка, — так, может, эту? При старце было примакарье,
было беззаконство великое, старицы по кельям родильницы, черницы по дорогам разбойницы.
А в кое время человек той похой поет, и в то время ангел, крылышким закрывшись,
плачет, обескачет и руками плещет. Ораторствовал старый благочестивый воин в назидании
молодым игрецам. А молодой игрец, как бы на зло благочестивому, играя пальцами на губах,
как на балалайке, затянул еще более разухабистую от обедни до кигумни, от вечерни до в харчевню,
всякий день он напивается, в кабаке пьяный валяется. Ну, выходи, кто из жив человек,
подавай мне татаров и поганых, всех зашибу! — хорохорился совсем уже опьяневший суздалец,
поплевывая в ладоши и грозя неведомо кому. — Так их, так жеребячьих сынов, — подзадоривал
Микитка, — ай да богатырь, ай да ратнище и гримище, не спущаем босым головам.
Вдруг с разных сторон послышалось дикое, неистовое гиканье. Точно бы неслись откуда-то целые
стада взвесившихся зверей, собак и волков. В воздухе засвистали и завыли стрелы,
зазвенело оружие, заржали лошади. Облака пыли полузакрывали, что-то страшное и темную тучу,
охватывавшие с трех сторон растерявшиеся русские рати. Арабша! Арабша! Пронеслись
по всему стану испуганные крики, растерянные от неожиданности, обезумевшие от страха. Пьяные
и непьяные кидались воины к обозу, ища свое оружие, спотыкаясь и падая. Испуганные кони
неслись через стан к реке, опрокидывая все на пути — шатры, телеги, бочонки с медами,
мечущихся ратных. А стрелы напирающего со всех сторон нежданного врага уже пронизывали шатры,
впивались в землю, сбивали листья с деревьев, вонзались в беззащитное тело русичей,
ранили и доводили до бешенства коней. Татар уже тут, в стане, князь Иван Дмитриевич,
наскоро облачившись в боевые доспехи и ступив в стреме подведенного к нему коня,
кричал, надрывая грудь, чтобы строились в ряды, подымались стяги. Напрасно! Голос его замирал
в невообразимом гаме и реве нечеловеческих голосов и воплей. Пошли в ход арканы, сабли,
рукопашная свалка — впереди татарского войска на белом арабском коне, какой-то маленький,
сухой, тщедушный, черный, как эфиоп. Татарчонок дико визжал, отдавая приказания и сверкая
в воздухе изогнутым клинком. Это был сам арабша-царевич, свирепый азиат, вырши на седле и
вскормленный постоянную войною. Русичи опрокинуты в воду, как овцы. Бросились они в реку,
тонули, топили и давили друг дружку. Река Пьяна была скоро запружена русскими телами. Иные по
этим телам перебирались на тот бок реки и спасались бегством. Весь обоз, шатры, запасы,
оружие, одежда — все было во власти татар. По ту сторону Пьяной, у самого берега,
из помятой осоки, блестел золоченый шлем над молодым мертвым лицом. Молодой утопленник
был военачальник злополучных русичей. Князь Иван Дмитриевич Нижегородский.
Долго помнили потом русичи реку Пьяную.