Why Artists Painted FLIES in Their Paintings

Petrus Christus
2 подписчика
4 авг. 2026 г.
Перед вами портрет монаха, написанный в Брюге в 1446 году.
Смотрите на нижний край картины.
Видите? Муха.
Она в натуральную величину, и сидит она не в комнате монаха,
а на раме между вами и картиной.
Если бы вы стояли перед ней в зале Метрополитена,
вы бы уже подняли руку.
Рука тянется сама.
В раму врезана строчка.
Петрус Кристос меня сделал в 1446 году.
И вот что важно.
Муха сидит ровно на этой строчке,
между именем художника и монограммой Христа.
Не рядом. На буквах.
Таких мух за какие-то 60 лет наберется штук 20 с лишним,
от Брюге до Венеции.
Они сидят на белых чипцах, на платках,
на кардинальском облачении, на черепе, на подписи художника.
А потом мода кончится, и мух начнут соскабливать.
У этой мухи есть три объяснения.
И неудобство в том, что каждая из них по-своему права,
но ни одно не объясняет всего.
Мы разберем все три, но начать я хочу не с них,
а с одного правила, которое вы сможете проверять сами,
кадр за кадром, до самого конца видео.
У явления есть имя.
«Муска дипикта».
«Написанная муха».
Так назвал его французский историк искусства Андре Шостель
в книге 1984 года.
Он же первым собрал и весь корпус.
23 картины середины 15 века до 10-х годов 16-го.
8 светских портретов, 13 небольших религиозных досок
и еще две вещи для публичного показа.
У этого есть начало и есть конец.
Значит, перед нами не традиция.
Перед нами мода.
И первое, что бросается в глаза – размер.
Муха написана в натуральную величину,
а все остальное на картине – нет.
Теперь посмотрите, куда ее сажают.
У Кривелли на белый мрамор парапета,
рядом с вырезанной подписью.
У мастера из Франкфурта их сразу две.
Одна на светлой столешнице,
другая на белоснежном чипце жены.
На немецком портрете муха лежит на сером камне
в одном ряду с половинкой лимона,
золотым кольцом и гвоздикой.
А на доске с обручением святой Агнесы
она сидит у самого края картины.
Там, где, возможно, для нее и нарисовали
каменный светлый бордюр.
Замечаете, ее сажают не туда,
где ей место по смыслу,
а туда, где ее невозможно не заметить.
На светлое.
И вот что из этого следует.
А это уже совсем не мелочь.
Если бы муха была знаком,
если бы она что-то значила,
ее сажали бы туда, где этот знак читается.
К черепу, к увядшему цветку,
к порченному плоду.
Вот доска Кривелли из Лондона.
На парапете рядом лежат и гвоздика, и фиалка.
А муха сидит не на них,
а на голом светлом камне.
Но ее кладут на самое светлое пятно картины.
То есть выбирают место по законам заметности,
а не по законам смысла.
А заметность нужна не святому и не заказчику.
Она нужна тому, кто стоит перед доской.
Выходит, муха с самого начала обращена
не внутрь картины, а наружу.
К нам.
Запомните это правило.
Дальше мы приложим его к каждой из трех версий
и посмотрим, какая выдержит.
Кстати, про мастера из Франкфурта.
Картина того стоит.
Это парадный семейный портрет.
Он, жена, хлеб на столе,
тарелка вишен, фиалка в вазе.
Ему 36, ей 27.
И муха у нее на чипце.
Заказчик у портрета, между прочим, был всего один.
Сам художник.
То есть он сам себя написал,
сам работу принял,
сам себе за нее заплатил,
и сам решил, что жене на чипец сядет муха.
Возражать было некому.
Итак, ответ первый.
Это трюк.
Смотрите, как я умею.
И как раз про эту картину говорят,
что художник тут прямо отсылает
к самой древней истории о живописи,
какая есть.
Плиний рассказывал про двух греков.
Один написал виноград так,
что слетелись птицы,
а второй написал занавеску.
И первый попросил ее отдернуть,
не поняв, что она нарисована.
Один обманул птиц,
второй обманул художника.
Ни того винограда,
ни той занавески на свете давно нет.
И посмотреть на них нельзя
ни в одном музее мира.
Зато вот эта муха на чипце –
та же самая мысль,
ужатая до сантиметра
и дожившая до нас.
А как трюк устроен технически,
видно по трем условиям.
Первое.
Натуральная величина при уменьшенной фигуре.
Вот доска Кривелли со святой Екатериной,
размером примерно с лист бумаги.
Сама святая написана заметно меньше натуры,
а муха – точно в натуру.
Потому она и читается не как часть сцены,
а как что-то, севшее сверху.
Второе.
Тень.
Вернемся к чипцу.
Тень написана отдельно,
мягким серым пятном справа от мухи.
И обманку делает именно она,
а вовсе не лапки и не крылья.
Тень сообщает глазу,
что предмет лежит на поверхности.
Третье.
Светлое поле,
о котором мы уже говорили.
Белый платок в руке пожилого врача
на портрете пятнадцатого года
и муха у самой передней плоскости,
будто залетевшая из нашего мира.
Хотя, честно говоря,
прием этот не только мушиной.
Вот бордюр Часослова,
около пятисотого года.
По нему разложены цветы,
ягоды, птицы,
жуки и мухи.
И все это написано,
как предметы, брошенные на страницу.
Тень есть даже у цветов.
То есть муха тут не особенная.
Она просто часть общей игры.
На поле лежит что-то настоящее.
И раз уж мы заговорили о мастерстре,
вот муха,
написанная около 1470 года
на плече святого Иеронима.
Доска почти вся темная.
И муха посажена на самое светлое,
что на ней есть.
На выгоревший бурый плащ.
Именно с такими мухами
связана самая известная байка
в истории живописи.
Юный Джотто будто бы написал муху
на лице фигуры,
которую рисовал его учитель Чимабуэ.
И тот, вернувшись к работе,
пытался согнать ее рукой.
Записали эту историю
через 120 лет после смерти Джотто.
А потом пересказывали еще 400.
Ответ второй.
Это знак смерти.
У этой версии есть три сильных примера.
И все три сейчас будут перед вами.
Гверчина, 618 год.
Двое пастухов смотрят на череп,
лежащий на камне.
Муха сидит у него на темени.
Снизу череп подгрызает мышь.
А в камень врезаны слова.
И в Аркадии «Я».
Смерть, мол, есть даже здесь.
Брюин, 24 год.
Каменная полка, череп,
отдельно лежащая нижняя челюсть,
погасшая свеча
и приколотый лист с надписью
«Все падает от смерти».
И муха на темени черепа.
Единственное живое существо
во всем этом натюрморте.
А полтора века спустя
ровно то же самое.
Битая куропатка висит вниз головой.
Рядом рог и пороховница.
И муха сидит на ее белом крыле.
Вот здесь она уже никого не обманывает
и ничего не изображает.
Здесь она делает то самое,
что делала бы живая муха,
окажись она рядом с убитой птицей.
Мухи слетаются на мертвое.
И художник написал просто то, что бывает.
Хорошо, а теперь приложим правила.
Насколько эта версия объясняет все остальное?
С двумя черепами и мертвой птицей
она справляется прекрасно.
Но что нам делать со свадебным портретом,
где на столе лежит хлеб,
стоит тарелка вишен и фиалка в вазе?
Или с деловым портретом врача,
за спиной которого сын держит толстый грузбух?
Или с молодым человеком в красном берете,
у которого на парапете разложены лимон, кольцо и гвоздика?
Это картилы про достаток, про положение, про брак.
Смерти там делать нечего.
И напоминания о ней заказчик точно не заказывал.
Так что версия рабочая,
но покрывает она хорошо, если треть нашего ряда.
Ответ третий. Оберег.
Звучит дико, но у этой версии есть своя картина.
И картина страшная.
Жерона, 1285 год.
Город осаждают французы.
По легенде, солдаты вскрыли гробницу святого нарцисса,
и оттуда вылетели мухи и перебили осаждавшее войско.
На доске все так и написано.
Наверху каменное надгробие епископа,
под ним за решеткой лежит тело святого,
а внизу то, что осталось от войска.
Рухнувшие кони, упавшие всадники в доспехах,
брошенное оружие, красное знамя.
И вот теперь смотрите внимательно.
Мухи здесь везде.
Три штуки на белом крупе упавшего коня,
еще две или три на голой ноге всадника,
еще одна у него на кисти.
Мухи на карнизе гробницы.
Мухи внутри решетки, на самом святом.
Муха на глазу белого коня.
Муха на его ноздре.
Мухи на лице лежащего человека.
Полтора десятка, и все, заметьте, на светлом.
Это единственная картина в нашем ряду,
где мухи ничего не изображают из себя и никуда не прячутся.
Здесь они армия.
В самой Жероне муха с тех пор символ города.
Там про них даже поговорка есть.
Вот из таких историй венгерский искусствовед в 64-м году и вывел свою гипотезу.
Написанная муха — это талисман, оберег, отводящий беду.
Ему на это возражают, что предположение допустимое,
но остального оно не объясняет,
а документов под ним нет ни одного.
Так что версию мы называем.
И идем дальше.
А теперь то, чего не объясняет ни одна из трех версий.
Себастьяна Дальпьембо, 16-й год.
Портрет кардинала.
Красная мацета, красный ковер на столе,
книга, колокольчик и муха на белом облачении у самой границы с красным.
Ни тлена тут не разглядеть, ни оберега.
Это парадный портрет князя церкви,
и муха на нем просто самая заметная точка во всей картине.
И еще одна, из Эрмитажа.
Благовещение Чимы да Канальяна, 95-й год.
Внизу прикол от листок с датой, именами заказчиков и подписью художника,
а под подписью – насекомое.
Тут я обязан быть честным.
При увеличении у него длинные узкие крылья и перетянутая брюшка,
и часть исследователей читает его как осу, а не муху.
Но сидит оно ровно по нашему правилу – на белом листке вплотную к ремени.
А теперь неудобная правда.
И сразу про все три версии.
Ни одного письменного объяснения 15-го века не сохранилось.
Ни записки художника, ни строчки в контракте, ни фраза заказчика.
Все, что у нас есть – это реконструкции ученых 20-го и 21-го веков.
Тот же Шастель, который первым и собрал этот корпус,
формулирует без всякого пафоса.
Это была приходящая мода, которой художники заявляли о своей современности.
А тонкую шутку понял бы лишь образованный зритель.
Остальные просто видели муху.
И мода действительно кончилась.
Караваджо доказывает свое мастерство уже совсем иначе.
Корзина выступает краем за полку, в пространство зрителя.
Листья скручены и проедены до дыр.
У яблока червоточина.
Мухи нет, а обманка есть.
Сама же муха переезжает в нутюрморт и становится там рядовой деталью.
Вот она на светлом подоконнике у басхарта, рядом с двумя раковинами.
И тут нас ждет ловушка, которую я назову вслух.
Когда у явления три объяснения и ни одного документа,
страшно хочется выбрать то, которое покрасивее.
Мы этого делать не будем, потому что у нас есть кое-что получше.
Что муха значила, мы не знаем, и честно в этом признались.
Зато мы точно знаем, как с ней обращались потом.
Муха написана почти в самом центре, на белой ткани, на коленях Мадонны,
между стопами младенца и молитвенно сложенными руками императора.
Все по правилу, в натуральную величину при фигурах в половину натуры
и на самом светлом месте картины.
На оригинале ее сейчас нет.
Она либо осыпалась, либо ее счистили реставраторы,
как неуместную или как позднюю.
А знаем мы о ней по старым копиям и по стихотворению 507 года,
где автор хвалит соперника Дюрера за то,
что тот едва осмелился изобразить дерзкую муху.
Куратор Пражской галереи говорит про это прямо.
Муха на оригинале была, а те, кто делал с картины репродукции,
выбрасывали ее уже сами.
Слишком несерьезной она им казалась для такого сюжета.
Теперь испанская доска 20-х годов.
Ее так и называют «Дева Мария с мухой».
Не по богоматери, не по донатору.
По мухе размером с ноготь.
Так она и числится в описях.
И вот что здесь важно.
Это единственная муха во всем нашем ряду,
посаженная не на белое, а на темно-красный плащ богоматери.
Единственное исключение из правила.
И, по мнению исследователей, дописала ее чужая рука,
позже автора доски.
То есть правило нарушил не мастер.
Правило нарушил тот, кто пришел после.
Соберем это вместе.
На этих картинах никто не почищал пейзаж и не дописывал занавесок.
Правили только одно – муху.
И правили в обе стороны.
Где-то стирали, где-то добавляли.
А сама она никуда не делась.
Просто перестала быть фокусом.
Вот муха на каменном столе у Клары Петерс,
среди раковин и цветов у Вандераста,
на листе смородины у Сора, с каплей росы рядом.
Где-то она садится на печенье возле собачки,
а на портрете конца 17 века
она снова сидит на белом отложном воротнике,
прямо под подбородком.
200 лет прошло, а место то же самое.
Передний край, самое светлое пятно, мимо не пройдешь.
И вот что, по-моему, из этого следует.
Мы почти ничего не можем прочесть в такой картине сами.
Мы не понимаем, зачем младенец держит щегла,
почему над Мадонной висит огурец
и что делает на парапете половинка лимона рядом с кольцом.
Это был язык.
Его знали наизусть.
И за 500 лет он от нас ушел.
Без таблички на стене музея мы в нем беспомощны.
А муха работает до сих пор.
Мгновенно, без всякой таблички, на любом человеке,
который просто идет мимо по залу.
Ровно так же, как она сработала на монахе из Блюге в 1446 году.
Рука тянется сама.
И это единственное во всех этих картинах, что не состарилось.
Художник целился не в святого, не в заказчика и не в потомков.
Он целился в того, кто подойдет близко.
И до сих пор попадает.
И остался один вопрос.
Он не про искусство.
Вы — реставратор.
Перед вами доска.
На белой ткани написано «Муха».
И вы не знаете точно, авторская она или нет.
Оставить или счистить?
