М.Е. САЛТЫКОВ-ЩЕДРИН «КОНЯГА». Аудиокнига. Читает Александр Клюквин

КНИГА ВСЛУХ
5 подписчиков
2 просмотры видео·11 окт. 2024 г.
Коняга — аллегорическое произведение Салтыкова-Щедрина, которое стоит прочесть с детьми старшего возраста. В нём автор описывает жизнь Коняги, его хозяина и их совместном бесконечном труде.
Издательство "Книга Вслух" и Издательство "Покидышевъ и сыновья" приглашают вас и ваших детей на свой Канал! Каждую неделю наших маленький слушателей ждут новые сказки, увлекательные истории и приключения.
Не забывайте подписываться на наш Канал.
Желаем вам приятного прослушивания!
Comments are disabled for this video.
Издательство «Книга вслух» и издательство «Покидышев и сыновья» представляют.
Михаил Евграфович Солтыков Щедрин.
Коняга. Коняга лежит при дороге и тяжко дремлет.
Мужичок только что выпряг его и пустил покормиться.
Но коняге не до корма. Полоса выбралась трудная, с камешком.
В великую силу они с мужичком ее одолели.
Коняга. Обыкновенный мужичий живот.
Замученный, побитый, узкогрудый, с выпеченными ребрами и обожженными плечами, с разбитыми ногами.
Голову коняга держит понура. Грива на шее у него свалялась.
Из глаз и ноздрей сочится слизь. Верхняя губа отвисла, как блин.
Немного на такой животине наработаешь, а работать надо.
День-деньской коняга из хомута не выходит.
Летом с утра до вечера землю работает.
Зимой вплоть до ростепели — произведение.
А силы коняги набраться неоткуда.
Такой ему корм, что от него только зубы нахлопаешь.
Летом покуда в ночную гоняют, хоть травкой мяконькой поживиться.
А зимой перевозят на базар произведение и ест дома резку из спрелой соломы.
Весной, как в поле, скотину выгонять.
Его жердями на ноги поднимают.
А в поле ни травинки нет.
Кое-где только торчит махрами сопрелая ветшь,
которую прошлой осенью скотский зуб ненароком обошел.
Худое конягино житье.
Хорошо еще, что мужик попался добрый и даром его не калечит.
Выйдут оба с Сахой в поле.
«Ну, милый, упирайся!» — услышит коняга знакомый окреп и понимает.
Всем своим жалким остовом вытянется.
Передними ногами упирается, задними забирает, морду к груди пригнет.
«Ну, каторжный, вывози!»
А за Сахой сам мужичок грудью напирает.
Руками, словно клещами, в Саху впился.
Ногами в комьях земли грузнит.
Глазами следит, как бы Саха не слукавила, а греха бы не дала.
Пройдут борозду из конца в конец, и оба дрожат.
Вот она, смерть пришла.
Обоим смерть. И коняги, и мужику.
Каждый день смерть.
Пыльный мужицкий проселок
узкой лентой от деревни до деревни бежит.
Юркнет поселок, вынырнет и опять неведомо куда побежит.
И на всем протяжении, по обе стороны его, поля сторожат.
Нет конца полям.
Всю шире даль они заполонили.
Даже там, где земля с небом слилась, и там все — поля.
Золотящиеся, зеленеющие, обнаженные.
Они железным кольцом охватили деревню.
И нет у нее никуда выхода, кроме как в эту зияющую бездну полей.
Вон он, человек вдали идет.
Может, ноги у него от спешной ходьбы подсекаются.
А издали кажется, что он все на одном месте топчется,
словно освободиться не может от одолевающего пространства полей.
Не вглубь уходит эта малая, едва заметная точка,
а только чуть тускнеет.
Тускнеет, тускнеет и вдруг неожиданно пропадет.
Точно пространство само собой ее засосет.
Из века в век цепеняет грозная неподвижная громада полей,
словно силу сказочную в плену у себя сторожит.
Кто освободит эту силу из плена?
Кто вызовет ее на свет?
Двум существам выпала на долю эта задача.
Мужику да коняги.
И оба от рождения до могилы над этой задачей бьются,
пот проливают кровавый,
а поле и под несь своей сказочной силы не выдало.
Той силы, которая разрешила бы узы мужику,
а коняги исцелила бы наболевшие плечи.
Лежит коняга на самом солнечном припеке.
Кругом не деревца,
а воздух до того накалился, что дыхание в горта не захватывает.
Изредка пробежит по проселку вихрами пыль,
но ветер, который поднимает ее,
приносит не освежение, а новые и новые ливни зноя.
Оводы и мухи как бешеные мечутся над конягой,
забиваются к нему в уши и в ноздри, впиваются в побитые места,
а он только ушами автоматически вздрагивает от уколов.
Дремлет ли коняга или помирает?
Нельзя угадать.
Он и пожаловаться не может,
что все нутро у него от зноя до от кровавой натуги сожгло.
И в этой утехе Бог бессловесной животине отказал.
Дремлет коняга,
а над мучительной агонией, которая заменяет ему отдых,
не сновидение носится,
а бессвязная подавляющая хмара.
Хмара, в которой не только образов,
и тищ нет, а есть громадные пятна,
то черные, то огненные,
которые и стоят, и движутся вместе с измученным конягой,
и тянут его за собой все дальше и дальше в бездонную глупь.
Нет конца полю.
Не уйдешь от него никуда.
Исходил его коняга с сахой вдоль и поперек,
и все-таки ему конца краю нет.
И обнаженное, и цветущее, и цепенеющее под белым саваном,
оно властно раскинулось вглубь и вширь,
и не на борьбу с собой вызывает.
Прямо берет в кабалу.
Ни разгадать его, ни покорить, ни истощить нельзя.
Сейчас оно помертвело,
сейчас опять народилось.
Не поймешь, что тут смерть и что жизнь.
Но и в смерти, и в жизни первый и неизменный свидетель — коняга.
Для всех поле — раздолье, поэзия, простор.
Для коняги оно — кабала.
Поле давит его.
Отнимают у него последние силы и все-таки не признает себя сытым.
Ходит коняга от зари до зари,
а впереди его идет колышущееся черное пятно и тянет.
Вот теперь оно колышется перед ним,
и теперь ему сквозь дремоту слышится окрик —
«Ну, милый, ну, каторжный, ну!».
Никогда не потухнет этот огненный шар,
который от зари до зари льет на конягу потоки горячих лучей.
Никогда не прекратятся дожди и грозы в юге мороз.
Для всех природа — мать.
Для него одного она — бич истязания.
Всякое проявление ее жизни отражается на нем мучительством.
Всякое цветение — отравою.
Нет для него ни благоухания, ни гармонии звуков, ни сочетания цветов.
Никаких ощущений он не знает, кроме ощущения боли, усталости и злосчастья.
Пускай солнце напаяет природу теплом и светом.
Пускай лучи его вызывают к жизни и ликованию.
Бедный коняга знает о нем только одно —
что оно прибавляет новую отраву к тем бесчисленным отравам,
из которых соткана его жизнь.
Нет конца работе.
Работой исчерпывается весь смысл его существования.
Для нее он зачат и рожден, и вне ее он не только никому не нужен,
но, как говорят, расчетливые хозяева представляют ущерб.
Вся обстановка, в которой он живет, направлена единственно к тому,
чтобы не дать замереть в нем той мускульной силе,
которая источает из себя возможность физического труда.
И корма, и отдыха отмеряются ему именно столько,
чтобы он был способен выполнить свой урок.
А затем пускай поле и стихии калечат его.
Никому нет дел до того, сколько новых ран прибавилось у него на ногах,
на плечах и на спине.
Не благополучие его нужно, а жизнь, способная выносить иго работы.
Сколько веков он несет это иго — он не знает.
Сколько веков предстоит нести его впереди — не рассчитывай.
Он живет, точно в темную бездну погружается.
И из всех ощущений, доступных живому организму,
знает только ноющую боль, которую дает работа.
Самая жизнь коняги запечатлена клеймом бесконечности.
Он не живет, но и не умирает.
Поле, как головонок, присосалось к нему бесчисленными щупальцами
и не спускает его с урочной полосы.
Какими бы наружными отличками не наделил его случай,
он всегда один и тот же, побитый, замученный, еле живой.
Подобно этому полю, которое он орошает свою кровью,
он не считает ни дней, ни лет, ни веков, а знает только вечность.
По всему полю он разбрелся.
И там, и тут одинаково вытягивается всем своим жалким остовам.
И везде все он, все один и тот же безымянный коняга.
Целая масса живет в нем, неумирающая, нерасчленимая и неистребимая.
Нет конца жизни.
Только одно это для этой массы и ясно.
Но что такое сама эта жизнь?
Зачем она опутала конягу узами бессмертия?
Откуда она пришла и куда идет?
Вероятно, когда-нибудь на эти вопросы ответит будущее.
Но, может быть, и оно останется столь же немо и безучастно,
как и та темная бездна прошлого, которая населила мир привидениями
и отдала им в жертву живых.
Тремлет коняга.
А мимо него пустоплясы проходят.
Никто с первого взгляда не скажет, что коняга и пустопляс одного отца дети.
Однако предание об этом родстве еще не совсем заглохло.
Жил во времена он и старый конь.
И было у него два сына — коняга и пустопляс.
Пустопляс был сын вежливый и чувствительный,
а коняга неотесанный и бесчувственный.
Долго терпел старик конягину неотесанность.
Долго обоих сыновей вел ровно, как подобает чадолюбивому отцу,
но наконец рассердился и сказал —
«Вот вам навеки вечна и моя воля.
Коняги — солома, а пустоплясу — овес».
Так с тех пор и пошло.
Пустопляса в теплое стойло поставили,
соломки мягонькой постелили,
медовый сытый напоили и пшена ему в ясли засыпали.
А конягу привели в хлев и бросили охапку прелой соломы.
«Хлопай зубами, коняга, а пить — вон из той лужи».
Совсем был позабыл пустопляс, что у него братец на свете живет.
Да вдруг с чего-то загрустил и вспомнил.
«Надоело, — говорит, — мне стойло теплое,
прискучило сыто медовое, не лезет в горло пшено ярое.
Пойду проведаю, каково-то мой братец живет».
Смотрит. Ан-братец-то у него бессмертный.
Бьют его чем ни попадя, а он живет.
Кормят его соломою, а он живет.
И в какую сторону поля ни взгляни, везде все братец орудует.
Сейчас-то его здесь видел, а мигнул глазом.
Он уж вон где ногами вывертывает.
Стало быть, добродетель какая-нибудь в нем есть,
что палка сама об него сокрушается, а его сокрушить не может.
И вот начали пустоплясы кругом коняги похаживать.
Один скажет. «Это от того его ничем донять нельзя,
что в нем от постоянной работы здравого смысла много накопилось.
Понял он, что уши выше лба не растут, что плетью обуха не перешибешь,
и живет себе смирнехонько весь, опутанный пословицами,
словно у Христа за пазушкой.
Будь здоров, коняга, делай свое дело, бди».
Другой возразит.
Ах, совсем не от здравого смысла так прочно сложилась его жизнь.
Что такое здравый смысл?
Здравый смысл — это нечто обыденное, да пошлости ясное,
напоминающее математическую формулу или приказ по полиции.
Не это поддерживает в коняге несокрушимость,
а то, что он в себе жизнь духа и дух жизни носит.
И покуда он будет вмещать эти два сокровища,
никакая палка его не сокрушит.
Третий молвит.
Какой вы, однако, галиматью городите.
Жизнь-дух, дух-жизни.
Что это такое, как непустая перестановка бессодержательных слов?
Совсем не потому коняга неуязвим,
а потому что он настоящий труд для себя нашел.
Этот труд дает ему душевное равновесие,
примеряет его и со своей личной совестью, и совестью масс,
и наделяет его той устойчивостью,
которую даже века рабства не могли победить.
Трудись, коняга, упирайся, загребай,
и почерпай в труде ту душевную ясность,
которую мы, пустоплясы, утратили навсегда.
А четвертый, должно быть, прямо с конюшни от кабачика, присовыкупляет.
Ах, господа, господа, все-то вы пальцем в небо попадаете.
Совсем не оттого нельзя конягу донять,
чтобы в нем особая причина засела,
а оттого, что он с покон веку к своей юдоле привычен.
Тепереч хоть целое дерево об него обломай, а он все жив.
Вон он, лежит, кажется, и дух-то в нем нисколько не осталось.
А взбодри его хорошенько кнутом.
Он опять ногами вывертывать пошел.
Кто к какому делу приставлен, тот то дело и делает.
Сосчитайте-ка, сколько их, коллег этаких по полю разбрелось,
и все как один. Колечьте их тепереч сколько угодно.
Их вот не наестолько не убавится.
Сейчас его нет, а сейчас он опять из-под земли выскочил.
И так как все эти разговоры не от настоящего дела завелись, а от грусти,
то поговорят-поговорят пустоплясы, а потом и перекоряться начнут.
Но, на счастье, как раз в самую пору проснется мужик
и разрешит все споры словами.
— Ну, каторжный, шевелись!
Тут уж у всех пустоплясов заодно дух от восторга займется.
— Смотрите-ка, смотрите-ка! — закричат они вкупе и влюбе.
— Смотрите, как он вытягивается, как он передними ногами упирается, а задними загребает.
Вот уж именно дело мастера боится.
Упирайся, коняга, вот у кого учиться надо, вот кому надо подражать.
Но, каторжный, но!
