Искусство и чтение как способ прожить другие жизни. Татьяна Черниговская

ИСКУССТВО ЖИТЬ
8 подписчиков
14 просмотры видео·25 дек. 2024 г.
Вот я недалеко от вчера слушала, лучше, чем любой детектив,
слушала и смотрела на диалог двух гениев,
а именно Эклса, Нобелевского лауреата по нейронаукам,
и Карла Поттера, крупнейшего философа науки XX века.
Вот они сидят и беседуют.
Ну, сравнить просто не с чем.
Это филармония.
И Поттер говорит,
для науки
несопоставимо важнее, чем получение новых приборов.
Ну, мы все знаем, что без них обойтись нельзя в современной науке,
но тем не менее.
Самое главное, говорит он,
вот тут вот нужны те, которые умеют работать со сложными вещами.
Нужен инженер, который...
Не нужен инженер для того, чтобы простые кубики складывать.
Для этого искусственный интеллект, как вы совершенно справедливо подумали,
он все это сделает гораздо быстрее, без хлопоты, точнее даже, без ошибок.
Нужен тот, который придумывает вещи, которые до него никто не придумал,
и которые не есть просто комбинация из штучек.
Это не комбинация из штучек, это новый ход.
Для того, чтобы был новый ход,
нужно работать со сложными вещами.
Вот вы тоже Лотмана в связи с Евгением Онегиным вспомнили,
а я вспомнила в связи с тем, что он говорил.
Искусство – это возможность прожить другие жизни.
Это в полной мере относится к книгам, конечно.
Вы не можете быть и Анной Карениной, и Пьером, и Гамлетом,
и так далее.
Это другие жизни.
Это я просто вот искренне не понимаю, вот не шучу, действительно не понимаю.
Как может не хотеться читать книги, написанные великими людьми?
Ведь вы подумайте, если бы у нас не было этой цивилизации,
мы разве где этот Платон, где Аристотель, где Шекспир, где Карамзин?
Они все в другом измерении, их нет с нами.
Мы имеем возможность с ними говорить.
Более того, они нам отвечают,
потому что если вы читаете второму кругу,
то там и ответы есть.
И более того, вы задаёте следующие вопросы,
опять получаете ответ.
И вот это настоящее бессмертие, вообще-то говоря.
Но для этого нужно же иметь этот инструмент.
Если у вас нет глаз, вы не можете смотреть.
Если у вас нет навыка чтения, вы не можете это читать.
Мне недавно, это у меня лежит,
или, наверное, я не помню, я вам показывала или нет,
в кабинете у меня лежит.
Мне подарила одна, она меня подаст в суд, я думаю,
московская пижонка высокого очень уровня.
Они издали комиксы.
Первый том – это «Война и мир».
Я видела, мы это анализировали, пожалуйста, объясните.
Второй том – это «Преступление и наказание».
Останавливается сердце.
Это я не на тему, что такое,
не на тему того, что ваша соседка в филармонии,
что вывели собачку там.
Как раз то, что вывели собачку.
Он молодец.
Я Алексеева знаю, он молодец.
Конечно, молодец.
Он молодец.
Это делает такого рода шаги делает Спиваков,
такого рода вещи делает его жена Сати,
с которой мы подруги,
которая придумала передачу «Нескучная классика».
Это же слово-то не просто так туда попало.
Это именно не должны быть засохшие вещи.
Поэтому я не то, чтобы вообще против всего такого.
Но понимаете, когда содержание «Преступление и наказание»,
великого, сложнейшего романа,
сводится к тому, что картинка на этой картинке стоит со зверским лицом
Раскольников?
Он говорит ещё хуже.
А рядом старушка, которая уже, значит,
и над ней топор уже занесён.
И он говорит «хрясь».
Понимаете, и восклицательный знак.
И в «Войне и мире» такая же картинка.
У нас какая цель?
Нет, вот на самом деле я задаю серьёзный вопрос.
Я задала ей вопрос.
Они издали это.
Это они и издали.
Вы это зачем делаете?
Она говорит, потому что никто не читает,
мы хотим их привлечь к чтению.
Подождите, как называется то, к чему вы их привлекаете?
Это не называется чтение.
Это называется совершенно другая история.
Это, знаете, как крем от прыщей.
Ведь ты этого достойна.
Вот мне интересуют эти рекламы.
Она, разумеется, только этого и достойна.
Это точно.
Так вот эти два тома, которые они издали,
они что хотят?
То есть они-то хотят денег, это понятно.
Но у них идея какая была?
Это про что?
Про скорочтение, вот я хочу сказать.
Мы как-то сколько-то лет назад,
давно уже, шли с академиком Казанским,
тогда он был директор Института лингвистических исследований,
по Васильевскому острову.
И там было огромное объявление,
и там было написано «Курсы скорочтения».
Мы тут как два клоуна друг к другу повернулись и сказали одновременно,
просто как будто договорились.
Да, давайте откроем курсы сверхмедленного чтения.
И это, опять же, это не эпатаж.
Это серьёзно.
Для того, чтобы серьёзную вещь прочесть,
один абзац, может быть, нужно потратить несколько месяцев,
а может быть, лет, для того, чтобы его понять.
То есть наша задача в том, чтобы буквы, что ли, глазами просканировать.
Тогда это одна история.
Развлечься на тему того, как старушку хлопнули,
Достоевский не писал «Детективов».
Это не про то.
Про что? Про что разговор?
Ну, в общем, Елена Ивановна, мой вопрос ещё один.
Вам вот какой.
Я как-то смотрела и, по-моему, даже присылала вам ссылку.
Если нет, то, значит, собиралась, но не послала.
В Сколково разрабатывают программы,
которые обучают математике,
целиком онлайн обучают.
За что я зацепилась?
За то, что эти программы, они умные.
Они ориентированы на конкретного ученика.
В зависимости от того, как он отвечает,
как он решает задачу,
даются другие варианты этой задачи.
Или глубже идут,
или, говорят, ты не освоил это, а это.
Вот эти индивидуализированные ходы,
но не глупые,
когда есть аудиалы, есть визуалы.
У меня на эту тему только диссертация.
Я это ненавижу.
Это всё забыто давно.
Ничего этого нет.
Так вот я не на эту тему,
а на серьёзный когнитивный уровень, что ли, ученика.
Да, и вот эти программы, которые ориентируются на это.
Моих вопросов два в этой связи.
Первое, как вы к этому вообще относитесь?
И второе, ну, хороший ли это ход?
Потому что мне-то вот, когда я смотрела всё,
мне казалось, о, это угроза плохим,
возможно, даже средним учителям.
Вот я права или нет?
Татьяна Владимировна,
я попробую несколько слов сказать про математику,
но поскольку мы всё-таки говорили про любой учебный текст,
он может быть текстом по математике,
и я всё-таки учитель математики.
Да, поэтому мне это может быть чуть-чуть проще.
Но потом всё-таки вернусь ещё и к чтению в более широком смысле.
Мы в 70-е годы проходили этап программированного обучения,
когда была заложена вот эта вот модель,
которую сегодня Сколкова выполняет.
Она называется «ты откуда-то дошёл»,
«тебя рассчитали, где ты сделал ошибки»,
«вернул тебя куда-то» и так далее.
Но тогда, в 78-м году,
впервые была опубликована история,
что иногда на 4-м, 5-м возвращении
он ломает эту систему и идёт гулять.
Он говорит, да пошли вы с вашими возвратами.
Он это кто?
Он же ученик.
Или программа, говоришь?
Он ученик, он ученик.
Он начинает это отторгать,
потому что бесконечное возвращение к неизученному ранее
оказывается для него скучным, унизительным и тяжёлым.
Ну просто гораздо разумнее с ним идти вперёд,
немножко ему подбрасывая старое нехватающее знание,
чем вечно его возвращать туда, на фундаментную историю.
Поэтому заглохла тогда вот эта вот модель.
Она была написана.
Ну и, кроме всего прочего, там не было цифровых инструментов.
Сегодня, когда мы уповаем на так называемое адаптивное обучение,
что мы вот создаём базовый фундамент прочности,
и более того, мы смотрим, что он берёт,
и начинаем ориентироваться на зону ближайшего развития.
Вы знаете, я люблю Васю Семёновича как родного.
И все последующие, как говорится, исследования.
Но я до сих пор убеждена, что никто из нас не умеет мерить зону ближайшего развития.
И не умеет из Колкова тоже самое,
формулировать задачу в зоне ближайшего развития.
Если бы кто-нибудь нашёл, как это делать.
Ну, Нобелевская премия на все годы по педагогике, которой нет.
Потому что тогда мы открыли базовый инструмент обучения,
как формулировать там задачу.
Мы сегодня, когда занимаемся персонализацией,
понимаем, что так как мы этого не умеем делать,
то может быть можно научить человека самому выбирать эти задачи по какому-то признаку.
То есть когда он выбирает эту задачу из зоны ближайшего развития,
у него есть выбор, и он хватается за неё.
И базовая теоретическая модель, на которую мы опираемся,
что человек, когда развивается, получает удовольствие.
Это означает, что когда я решаю задачу из зоны ближайшего развития, мне в кайф.
И вот по этому признаку,
потому что мы никогда не возьмём задачу сами по выбору,
которая для нас рутинная, скучная, мы всегда чуть сложнее, чем то, что можем.
Вот по этому удовольствию, которое я испытываю,
я могу судить, что я там, где надо, и решаю те задачи, которые мне надо.
Мы говорили с коллегами из Сколково,
что если их система так умеет фиксировать вот это радостное возбуждение,
вот эту эйфорию, вот эти горящие глаза, этот напряжометр внутренний возникший,
тогда всё замечательно.
Нет, не умеет пока.
Пока умеет скорее чуть-чуть пристраиваться к индивидуальной возможности.
Есть ещё одна теория, о которой мы часто говорим.
Она опять теоретическая модель.
Её надо доказывать.
Похоже, что человек всегда имеет не очень устойчивую мотивацию.
Мы совершаем ошибки.
В момент, когда мы совершаем ошибки, падает наша мотивация.
И для того, чтобы мы дальше продолжали, нужно, чтобы кто-нибудь в нас верил.
Так называемая теория распределённой мотивации.
У меня-то ноль мотивов,
а у моего учителя, мамы или соседа по парте она на максимуме.
И он говорит, пошли, да пошли, разберёмся.
И я снова возвращаюсь в эту задачу и двигаюсь вперёд.
И это к чему?
Я не верю в перспективность индивидуального обучения.
Я твердо убеждена, что учиться надо в хорошо организованной компании,
где работают вот эти все факторы.
Смысл, распределённая мотивация,
умение делиться этим знанием.
Потому что даже читать в одиночку,
всё равно хочется с кем-то.
Мы с вами делимся.
Что-то нашёл, друг другу это рассказал, ещё что-то.
Хотя нет, конечно, чтение более индивидуализированный процесс, наверное, чем любой другой.
Но похоже, что вот этой нехватки,
оно здесь может стать тормозом.
И мы можем вернуться к уже прошедшим неудачным исследованиям 70-х лет 20-го века.
Здорово.
